Президент протестующе поднял руку.

— Здесь дело совсем в другом, Маркус. Любые внутренние беспорядки в России определенно выйдут за ее границы и захлестнут Западную Европу.

— Я не изоляционист, господин президент. Бог свидетель, моя работа в сенате говорит об обратном. Но мне надоело, что Соединенные Штаты постоянно должны поворачиваться по ветру, чтобы потакать капризам европейцев. Мы немало своих ребят положили в их землю за две войны. Я говорю: если русские хотят съесть остальную Европу, пусть подавятся, и скатертью дорога.

Лаример, довольный, сел. Он сказал то, чего не мог сказать публично. И хотя президент с ним не согласился, в глубине души он задумался о том, сколько простых американцев согласны с сенатором.

— Будем реалистами, — спокойно сказал он. — Вы же знаете, я не могу бросить наших союзников.

— А как же наша конституция? — спросил Моран. — Как вы объясните, что берете доллары наших налогоплательщиков из перегруженного бюджета при его дефиците и тратите их на поддержку наших врагов?

— Я называю это гуманитарной помощью, — устало ответил президент.

Он понял, что надежды на победу в этом споре нет.

— Простите, господин президент, — сказал Лаример, вставая. — Я не могу искренне поддержать ваш план помощи Восточному блоку. А теперь, с вашего позволения, я пойду спать.

— Я тоже, — сказал Моран, зевая. — У меня глаза слипаются.

— Вы хорошо разместились? — спросил президент.

— Да, спасибо, — ответил Моран.

— Если не будет приступа морской болезни, — криво улыбаясь, сказал Лаример, — я надеюсь удержать ужин до завтрака.

Они попрощались и спустились к своим каютам. Как только они оказались за пределами слышимости, президент обратился к Марголину:

— Что думаете, Винс?

— Откровенно говоря, сэр, я считаю, что вы понапрасну тратите силы.

— Вы считаете, это безнадежно?

— Посмотрим с другой стороны, — начал Марголин. — Ваш план предусматривает закупки избытков зерна и другой сельхозпродукции и продажу их коммунистам по ценам ниже тех, какие наши фермеры могут получить на экспортном рынке. Но из-за плохих погодных условий в последние два года и инфляционной спирали цен на дизельное топливо уровень банкротств фермеров сейчас самый высокий с 1934 года. И если вы настаиваете на трате средств, почтительно предлагаю тратить их здесь, а не в России.

— Милосердие начинается дома, так, что ли?

— А где же еще? Вдобавок надо учитывать, что вы быстро теряете поддержку партии, а на избирательных участках катастрофически теряете голоса.

Президент покачал головой.

— Я не могу молчать, когда миллионы мужчин, женщин и детей умирают с голода.

— Благородная позиция, но вряд ли практичная.

У президента сделалось печальное лицо.

— Как вы не понимаете! — сказал он, глядя на темную воду реки. — Если мы покажем, что марксизм потерпел крах, ни одно партизанское движение в мире не сможет использовать его как знамя революции!

— Что возвращает нас к спору, — заметил Марголин. — Русские не хотят нашей помощи. Как вы знаете, я встречался с их министром иностранных дел Громыко. Он в самых определенных выражениях заявил: если ваша программа помощи пройдет в конгрессе, любые поставки продовольствия будут остановлены на границах.

— Все равно нужно попытаться.

Марголин про себя вздохнул. Любые возражения — напрасная трата времени. Президента невозможно отговорить.

— Если вы устали, — сказал президент, — пожалуйста, ложитесь. Не надо бодрствовать, лишь бы составить мне компанию.

— Мне пока не хочется спать.

— Как насчет еще одной порции бренди?

— Заманчиво.

Президент нажал кнопку на своем кресле, и из темноты выступила фигура стюарда в белом.

— Да, господин президент. Что угодно?

— Пожалуйста, принесите вице-президенту и мне еще бренди.

— Да, сэр.

Стюард повернулся, чтобы выполнить приказ, но президент поднял руку.

— Минутку.

— Сэр?

— Вы не Клоснер, обычный стюард.

— Да, господин президент. Я Ли Тонг, матрос первого класса. Матрос Клоснер получил увольнительную до десяти часов. Я на вахте до десяти утра.

Президент был одним из немногих политиков, искренне интересующихся людьми. Он мог с одинаковым вниманием говорить с восьмилетним мальчиком и восьмидесятилетней женщиной. Ему нравилось знакомиться с людьми, называть их по именам, как старых знакомых.

— Вы из китайской семьи, Ли?

— Нет, сэр, из корейской. Мои родители эмигрировали в Америку в 1952 году.