– Да, повезло нам, что мы тут оказались, – покачал головой Кегля, с наслаждением опустошив бутылку пива, призванную поправить ошибку в его вчерашних метаболических расчетах.

– Да уж, не всем так везет, как тебе, – согласился я.

– А что это с твоей рукой? – насторожился вдруг Виталик.

– В смысле?

– Ты же… Нет, ничего, – залепетал он. – В смысле… Извини, это я так…

Я рассмеялся: у Кегли явно усиливались признаки паранойи, но мне это было знакомо…

– Мне сняли гипс, – успокоил его я.

– Раз ты его видел, значит, и он мог тебя видеть, – сказал Кегля. – И может знать про твой гипс…

– Не стоит все так усложнять. Если тебе суждено погибнуть от моей руки – никуда не денешься, – ухмыльнулся я.

– Сволочь ты, – вздохнул Виталик.

Кегля опять напросился ко мне в гости: мы с ним превращались просто в каких-то неразлучных друзей, хотя, на мой взгляд, нас объединяло скорее вынужденное безделье, чем какие-то общие интересы: пользы от наших бессмысленных телодвижений по-прежнему не было никакой.

Мы шли по городу, и я рассеянно вслушивался в его неумолчное бурление. По сути, этот город ничем не отличался от того, который я знал прежде. В чем же заключалась его ущербность? В каких-то нелепых человеческих поступках и словах, произносимых кем-то без должного смысла? Но разве так не было и раньше? Если бы у меня отсутствовал опыт, позволивший мне взглянуть со стороны на эту хлопотливую реальность, выйти за ее пределы, – разве смог бы я давать подобные оценки? Большинство людских разговоров были пусты всегда, даже если нам хотелось думать иначе. Чаще всего мы говорили о делах, и это считалось достойным занятием, в отличие от праздной болтовни, но что происходило на самом деле? Наши дела требовали к себе внимания, и мы их усердно обслуживали: дела всегда были важнее разговоров, даже самые дурацкие из дел. И нам всегда казалось, что в них и кроется хоть какой-то смысл нашего скоротечного существование – ведь именно куцые сроки нашего пребывания в этом мире и заставляли нас лихорадочно спешить…

Сейчас мы с Кеглей психологически выпали из этой всеобщей захватывающей гонки – и вдруг выяснилось, что заняться-то нам совершенно нечем. И если бы не спонтанные развлечения, которые устраивал мне медальон, я бы, наверно, просто свихнулся от безделья… А все потому, что «дела земные», которыми я был так озабочен раньше, теперь не вызывали во мне ни малейшего интереса, и, честно говоря, я подозревал, что, вернись все теперь же на «круги своя», этот интерес во мне уже вряд ли пробудится…

Народу на улицах было немного, машин тоже. Или мне так только казалось? Может быть, сегодня просто воскресенье, потому и мало народу на улицах: все разъехались по дачам – у кого есть, – а остальные проводят законный выходной, наслаждаясь любимыми сериалами? Я ведь совершенно потерял счет времени…

В общем, этот мир выглядел совершенно нормальным, и все тут было в порядке. С чего я, собственно, взял, что он ненормален? С подачи Кегли, одержимого своими паразитическими выкладками? Но ведь не все же ему сходило с рук… А сколько раз я и раньше сталкивался с тем, что чьи-то идеи и выходки казались мне бредом сумасшедшего? Во всяком случае, явно помешанных граждан на улицах города нам еще не попадалось.

Однако я все же поспешил с выводами…

Уже на Кирочной, возле самого моего дома, я увидел человека, который определенно выбивался из заурядного течения жизни. Он стоял на бровке тротуара, вперившись взглядом в стену перед собой, и это самое «течение» зримо огибало его и льнуло к стене: прохожие буквально шарахались от этого человека. Не знаю, отчего так сносило прохожих, но я и сам убавил шагу.

– Ты чего? – насторожился Кегля.

– Гельман… – сказал я, остановившись в нескольких шагах от одинокой фигуры, вносившей такое смятение в ряды мирных граждан.

Гельман повернул голову и посмотрел на меня. Он так сильно изменился, что узнать его было трудно: лицо осунулось, волосы растрепаны, лысина, которую он всегда тщательно маскировал зачесом, блестела как лакированная. Но сильнее всего изменился взгляд. Раньше в этих глазах я неизменно отмечал ум и внутреннюю силу, теперь же они были мутны, как река в половодье…

Сначала я подумал, что Гельман пьян, однако, если оно и было так, то моих проблем это не умаляло. Он уже повернулся мне навстречу, и у меня возникло странное чувство, будто в этом человеке чего-то недостает. Хотя, скорее, в его облике было нечто лишнее, во всяком случае, на людной улице: в левой руке Гельман сжимал пистолет. Выглядело это, словно насмешливый шарж судьбы, куражившейся над моими вчерашними похождениями. Зато теперь мне стало ясно, почему от него шарахаются прохожие… И в то же время я сразу понял, что даже намека на угрозу не было в этом опущенном, понуро глядящем дулом вниз пистолете.

Передо мной стоял мой бывший друг и мой нынешний опаснейший враг – с оружием в руках, да еще и явно не в себе… По логике вещей, мне следовало бежать от него без оглядки – спасать свою жизнь. Но я уже знал, что человек этот пришел сюда вовсе не за моей жизнью. Я подошел ближе. Кегля взволнованно сопел за моим плечом, но не отставал ни на шаг.

– Что происходит, Валя? – спросил Гельман едва слышно. – Я ничего не понимаю…

Я не стал уточнять, что он имеет в виду. Я знал, что Гельман никогда не был обычным винтиком в какой бы то ни было системе – даже в системе ГБ. Он всегда жил своим собственным рассудком – именно своим, а не «штатным». И теперь я, кажется, понял, чего недостает ему в этой ущербной реальности. Мне было видно, как мучительно он борется за то, что было у него этой реальностью отнято… И что ему каким-то чудом все еще удается удерживать «это», не отдать «это» до конца… Я, кажется, теперь точно знал, что отнято здесь у всех… Знал… но попробуй я объяснить это кому-нибудь (возможно, даже Кегле), меня бы никто не понял – это звучало бы как бессмыслица…