В этой почти не отличимой от «подлинника» реальности не было главного – в ней не было самой ЖИЗНИ. Потому в ней не было и ПРАВДЫ – того самого «наполнения», о котором говорил Виталик. Потому что правда никогда не содержалась в обычных пустых словах, даже если в них и не было лжи. Правда всегда лежала где-то глубже. И жизнь, и ее правда – и уродливая, и самая распрекрасная – коренились в других, «оторванных» слоях реальности, какими бы жуткими или «нереальными» они мне ни казались.

– Знаешь, Михалыч, – сказал я так же тихо, как он сам заговорил со мной, – мы этот вопрос с тобой вроде уже пытались обсуждать. Тогда ты понимал, что происходит?

– Помню… – кивнул он угрюмо. – И я об этом… Ты должен что-то знать, я чувствую…

– Я знаю, – подтвердил я. – Только сделать ничего не могу.

– Что ты знаешь? – Глаза его блеснули, словно к нему на миг вернулась его былая неукротимая энергия.

– Михалыч, – безнадежно помотал я головой, – уж ты-то никогда в это не поверишь…

Он долго смотрел на меня молча, потом сказал:

– Если от тебя хоть что-то зависит, Валя, ты должен идти до конца.

Я даже вздрогнул: он будто внутрь меня заглянул… Этот «ходячий труп» заглянул туда, куда я сам побаивался заглядывать. И самое ужасное, что он был прав: даже если я не понимал, что должен делать, – я должен был делать хоть что-то… Вот только что?!

Теперь уже я смотрел на него молча, и он терпеливо ждал моего ответа. Это было так странно: он ведь даже малейшего представления не имел о том, что происходит. Он просто понял, что что-то «на самом деле» не так, и этого было достаточно, чтобы мы смогли говорить на одном языке. Это было за гранью понимания в обычном смысле слова, когда на все есть подходящие слова. Но это было понимание, которое каким-то непостижимым образом связывало нас «над» любыми словами, и, видимо, такое понимание – самое глубокое – вообще не могло существовать иначе – существовать словесно.

– Я сделаю все, что от меня зависит, Михалыч, все, что смогу, – пообещал я.

Он удовлетворенно кивнул, сунул пистолет за пазуху, повернулся и неторопливо пошел в сторону Литейного.

– Он хотел тебя убить? – завороженно спросил Кегля.

– Не думаю… – покачал я головой. – Возможно, он хотел убить себя.

Я отпер дверь, и Виталик первым проскользнул в квартиру: выпитое пиво напористо искало в нем выход.

– Боже мой!… – тут же услышал я его изумленный возглас и поторопился следом.

Я бы, наверно, воскликнул то же самое, если бы не моя неприязнь к бесполезным восклицаниям: прихожая была превращена в руины. Пройдя на кухню, я обнаружил такую же удручающую картину. Вся мебель была сломана и перевернута вверх дном. Пол сплошным слоем покрывали осколки посуды и обломки вещей – будто кто-то чрезвычайно энергичный прошелся по квартире с бейсбольной битой. «Гельман!… – родилась у меня мысль. – Вот сука! И какого черта он морочил мне голову с этим своим „поникшим“ стволом!..» Однако эта мысль была уж слишком нереальной, даже на фоне всеобщего безумия, обуявшего нашу несчастную вселенную. Я вернулся в коридор. Кегля нерешительно переминался с ноги на ногу возле дверей туалета:

– Там все разбито, – сказал он, – и в ванной тоже… Я даже не знаю, как…

– Ссы куда хочешь, – раздраженно отмахнулся я и направился в гостиную. Ничего утешительного я там не увидел – весь мой скарб превратился в груду развалин. В углу, в единственном уцелевшем кресле, подобрав ноги и обхватив руками колени, сидела Ирка. Она выглядела испуганной.

– Что случилось? – выдохнул я. – Кто тут был?

– Что? – пролепетала она, глядя на меня круглыми глазами.

– Ты видела, кто это сделал?

– Видела, – кивнула она. – Можно, я домой поеду?

– Можно… – сказал я. – Так кто это был?

– Он… – беспомощно покосилась Ирка на возникшего в дверях Виталика.

Надо сказать, я не очень удивился такому ответу. Схожий ответ пришел и мне в голову, едва я отбросил свои нелепые подозрения относительно Гельмана… Со вчерашнего дня я не отлучался из этой реальности, зато Кегля где-то славно поспал…

– Когда? – уточнил я.

– Сегодня утром, – смиренно доложила Ирка.

– Да… Ничего себе… – сокрушенно покачал головой Кегля. Однако умиротворенное выражение его лица свидетельствовало о совершенно иных ощущениях: Виталик явно подыскал где-то в моей квартире местечко для свободолюбивого напитка.

– Значит, говоришь, высыпался? – хмуро взглянул на него я. – А милая тебе случайно не снилась?…

– Ты это к чему? – искренне удивился Виталик.

– Это я к тому, что ты, похоже, теперь во сне путешествуешь.

– Это не я! – возразил он. – С какой стати, ты что?!.

– С такой стати, что теперь ясно, у кого твой медальон похоронный.

– А… – сообразил Кегля. – Так это что ж, я… теперь в любой момент могу туда… – Ему этот факт, видно, не очень по нутру пришелся. А меня, наоборот, прямо-таки подмывало сдавить медальон в кулаке. Надо отдать должное этому недалекому «родственничку» Кегли – ему удалось вывести меня из себя.