— Ради Бога замолчи! И этой тягомотиной ты всю дорогу развлекал графа?

— А почему бы и нет? А хилик а гой ("хилик", на иврите "хилук" — разница. Смысл фразы примерно такой: нееврею все равно, что ему рассказывают, все равно не поймет).

— Почему Каин убил Авеля?

— Потому что Авель рассказывал ему старые еврейские анекдоты.

В чем сходство между правоверным евреем и старым анекдотом?

У обоих длинные бороды.

Еврею рассказывают анекдот за анекдотом. Он выслушивает их с каменным лицом, а правой рукой делает одно и то же движение: опустив руку вниз, поворачивает ладонь сначала к полу, а потом вверх.

— Почему вы не смеетесь и что означает ваш странный жест? — спрашивают его.

— Когда я был вот такой маленький, — объясняет еврей и поворачивает ладонь к полу, — у этого анекдота была вот такая, — поворачивает ладонь вверх, — вот такая борода.

Они не виделись тридцать лет, Эфраим Кон и его друг-полукровка Карл Шустер. После первых приветствий Кон начинает:

— Слушай, я знаю пару хороших еврейских анекдотов!

— Не приставай ко мне с еврейскими анекдотами! — отвечает Карл. — Во-первых, для разговоров мне не хватает правой руки, я потерял ее в России. А во-вторых, самая соль доходит до меня лишь наполовину.

Восточноевропейские евреи так говорили о слушателях анекдотов.

Когда рассказываешь анекдот крестьянину, он смеется три раза: первый раз, когда слушает, второй раз, когда ему объясняют, и в третий раз, когда он анекдот поймет.

Помещик смеется дважды: первый раз, когда анекдот слушает, во второй — когда ему его объясняют. Понять анекдот он никогда не сможет.

Офицер смеется лишь один раз — когда слушает. Объяснять себе он никому не позволит, а понять все равно никогда не поймет.

А если рассказать анекдот еврею, то он скажет: "Да отстаньте вы от меня с этими старыми хохмами!" И тут же расскажет что-нибудь получше.

Эссеист и собиратель анекдотов Александр Московский писал: "Еврейский анекдот с еврейским акцентом — это то, что нееврей не поймет, а еврей уже слышал".

В предисловии уже говорилось, что шутки и анекдоты в этой книге далеко не однородны с точки зрения языка и стиля. Это связано с тем, что взяты они из различных источников и частично воспроизведены точно, а частично пересказаны. Более того, внимательный читатель, наверное, заметил, что различаться может не только смысл выражений — сами семитские слова в анекдотах выглядят неодинаково {5} . Это требует объяснения, которое основано исключительно на культурно-историческом прошлом еврейского народа.

В изгнании, длившемся тысячелетия, евреи зачастую перенимали язык своего окружения. Но, пока они жили в собственном замкнутом традиционном мире, они пропитывали принятый язык своей культурой, приспосабливали его к ней. Выражалось это в том, что, во-первых, они обильно насыщали чужие языки арамейскими и еврейскими словами и понятиями из области религии и права. Во-вторых, у них часто появлялось (в особенности, когда им приходилось жить в культурной изоляции от окружающих народов) особое произношение, которое отчетливо показывало, что евреи и лингвистически в той или иной степени всегда оставались семитами. Все семитические языки базируются на прочном, застывшем каркасе из согласных, в то время как гласные воспринимаются как нечто второстепенное и легко изменяются. Тексты в этих языках обходятся чисто консонантной стенограммой, без обозначения гласных.

Когда евреи принесли с собой на Восток Европы, в Польшу и Россию, свой средневековый, пронизанный семитскими религиозными и правовыми понятиями "Judenteutsch", то есть еврейский немецкий, они оставили нетронутым консонантный каркас немецкого языка и видоизменили только гласные. Кстати, частично они сделали это еще в немецком гетто, находясь в немецкоговорящем окружении.

Наконец, в-третьих, евреи, оставаясь глубоко верующим народом, всегда передавали языки изгнания только своим собственным способом написания, то есть справа налево и — повторим сказанное выше, — сохраняя на письме лишь согласные. Для арабского и арамейского это было целесообразно, но евреи проделали то же применительно к индоевропейским языкам, совершенно иначе устроенны в звуковом отношении. Тексты на идише тоже записываются еврейскими буквами: такова дань уважения к языку религии. Подобное встречается и у других народов. Например, когда турки и персы приняли ислам, они использовали для турецкого языка тюркскую, а для индогерманского персидского — семитскую, а именно, арабскую письменность. Только ослабление религиозных ограничений позволило туркам перейти на более удобный латинский алфавит.

Такому объединению стилистически совершенно чуждых друг другу элементов всегда присущи недостатки, но идишу оно принесло некоторую пользу. Давно уже ставший архаичным "Judenteutsch" распался на диалекты, которые сильно различались по употреблению гласных. Если бы этот немецкий язык с примесью еврейского был зафиксирован в латинском алфавите, то неизбежно появилось бы несколько новых, локально ограниченных способов письма на идише. В таком случае единый язык, необходимая предпосылка для единой литературы и культуры, вряд ли смог бы вообще возникнуть. Кто знает, произошел бы тогда расцвет классической еврейской литературы на идише, как это случилось в Восточной Европе?