— Так, — сказал парень, усаживаясь за стол. — Прибыл, значит... Фамилия?

— Евлентьев.

— Паспорт.

Евлентьев положил на стол паспорт.

— Правильно... Есть такая заявка. Специализация?

— Не понял?

— У нас тут своя терминология... Впрочем, что я спрашиваю... По тебе сразу все видно... Докладываю обстановку. Сейчас обед. Вон там по коридору, за углом, столовая. Расписание на дверях. Не опаздывай. Водку с собой привез?

— Нет.

— Очень хорошо. Увижу водку... Накажу.

— Строго? — улыбнулся Евлентьев.

— Мало не покажется, — шуток парень не принимал. — Понял? Мало не покажется, — повторил он.

— Понял.

— Вот ключ, — он протянул маленький плоский ключик. На шнурке был прикреплен кругляшок фанеры с написанным номером. — Твой номер двадцать седьмой, второй этаж. Если забудешь, на ключе указано.

— Понял.

— Номер одноместный.

— Это хорошо.

— Не знаю, кому как... Некоторые поговорить стремятся, посудачить о жизни, о себе... Не советую. Не надо ни с кем судачить. Ни о жизни, ни о себе.

— Понял.

— Ни фига ты не понял... Это серьезно. Чем больше молчишь, тем дольше живешь.

— Разумно, — согласился Евлентьев.

Парень с подозрением посмотрел на него — не шутит ли. Но серьезность Евлентьева его, видимо, успокоила. А тот, поняв, что шутки здесь неуместны, постарался скорЧить гримасу внимательную, даже почтительную. Это понравилось парню с плоскими ушами, и он заговорил уже мягче.

— И еще... На эти десять дней забудь, как тебя зовут, забудь, кто есть и кем был.

— Это обязательно?

— Значит, так... Все, что здесь говорится, делается, все, что здесь происходит, — обязательно. Какую кличку тебе записывать?

— Не знаю... Подумать надо...

— Сегодня пятница... Хочешь быть Пятницей?

— Да нет... Один уже был... Да и женского рода... Давайте уж лучше буду Анастасом, — неожиданно для самого себя брякнул Евлентьев, вспомнив, как провожала его у порога Анастасия.

— А что, — склонил парень голову к плечу. — Ничего... Кличка редкая, красивая, мужская... Был какой-то вождь с таким именем.

— Теперь буду я, — настрйчиво повторил Евлентьев, решив почему-то, что с такой кличкой он не пропадет.

Евлентьев присматривался к себе с некоторым удивлением. Раньше он не мог даже предположить, что сумеет вот так легко, без подготовки вписаться в совершенно новые условия. Куда-то его забросили, с ним ведут странные разговоры, а он совершенно не представляет, что с ним будет завтра, сможет ли он вообще когда-нибудь выбраться отсюда.

Все это не просто его не заботило, он поймал себя на том, что принимает эти странные правила, многое усвоил и готов жить, вести себя по этим правилам. И парень, сидевший перед ним за маленьким однотумбовым столиком, уже не казался ему ни опасным, ни загадочным, и уши его были вполне приемлемы, и могучая шея тоже не вызывала удивления.

— Как тут кормят? — спросил Евлентьев и сам удивился своему вопросу.

Секунду назад он и не думал об этом, к тому же именно кормежка интересовала его меньше всего.

— Нормально кормят, — парень не удивился вопросу. — Мало не покажется, — добавил он привычные свои слова.

— Тогда мы сработаемся, — совсем обнаглел Евлентьев.

— Я тоже так думаю, — парень снизу вверх протяжно так, оценивающе посмотрел на Евлентьева, хмыкнул. — Ну ты даешь, мужик!

Кормили, как выяснилось, действительно неплохо. Жареное и вареное мясо, копченая рыба, зелень, салаты, причем все свежее, зеленое, несмотря на то, что шел еще апрель. Видимо, завозили из Средней Азии. Баловали красной рыбой, белой, на закуску подавали сухие колбасы, соки стояли на отдельном столике, и лить каждый мог сколько хотел — от ананасового до томатного.

Однако все это разнообразие нисколько не нарушило общего впечатления — все десять дней настолько мало отличались друг от друга, что в сознании Евлентьева слились в один день, да и тот не казался ему слишком уж долгим.

Все его опасливые предположения и страхи оказались напрасными. Спокойный сон в отдельном номере, свежий воздух, сауна с бассейном, послеобеденные прогулки и пробежки по парку, обильное и разнообразное питание — вот чем встретил дом отдыха, в который устроил его лучший друг и старый собутыльник Геннадий Самохин.

И отношение к Евлентьеву, к остальным отдыхающим было самым уважительным, доброжелательным. Можно даже сказать, предупредительным, хотя и сдержанным. А было-то этих отдыхающих всего-навсего человек двенадцать-пятнадцать. Сколько точно, Евлентьев не мог сказать, поскольку плотного общения не было, а вместе они никогда не собирались.

— Привет, Анастас! — слышал он в столовой за завтраком или ужином.

— Привет, Коляш! — отвечал Евлентьев, приветственно вскидывал руку, махал ею над головой и улыбался широко и жизнерадостно. Искренне улыбался, посколькуне было никаких омрачающих проблем, не было забот и все отдыхающие быстро розовели, в глазах появлялся блеск, в котором хорошо различалась причина — безбедная, сытая жизнь. Да и возраст их тоже располагал к счастливому восприятию жизни — всем было примерно от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Ребята собрались крепкие, явно спортивного склада, Евлентьев рядом со многими выглядел слегка хиловато, поскольку был человеком тонкой кости.