Такое отношение было у Евлентьева и к «беретте». А полюбил он невзрачный японский пистолетик с очень надежным глушителем. Этот небольшой черный цилиндрик, который навинчивался на ствол, звук выстрела превращал в невинный треск сломанной веточки. Евлентьев ласкал пистолетик в руках, гладил, проводил пальцами по его сгибам, заглядывал в ствол, будто и там надеялся увидеть какое-то не открытое еще им совершенство. Был пистолетик подчеркнуто прост, неприхотлив в обращении, и калибр был у него скромный, не сопоставимый с «береттой», и во всем его облике чувствовалось какое-то сдержанное достоинство, будто пистолетик этот знал себе цену.

— Что, нравится игрушка? — спросил Череп, заметив вожделенные касания Евлентьевым пистолета.

— Ничего. Не отказался бы.

— Правильно, этот пистолет здесь лучший. Все эти пушки... Хороши, но... Для массовых военных действий. А этот — для тихой, чистой, результативной работы.

Если всерьез... Скажи своим спонсорам... Устрою, — Как он называется?

— Не важно... У нас все они под номерами... У этого пистолета — номер семнадцатый. Но, если будешь заказывать, предупреди — в полном комплекте.

— Это что значит?

— Глушитель, патроны, инструкция, правила пользования, гарантия, — Череп улыбнулся.

— Вы что же... Последний отдадите?

— Нет, — Череп покачал головой. — И предпоследний не отдам. Есть у нас небольшая кладовочка... Сделаем. Так что, будет заказ? Приберечь?

— Поговорю со спонсором.

— Поговори. — Череп отошел.

А Евлентьев отдался общению с японским пистолетом. Несколько обойм выпустил, неплохо у него получалось, совсем неплохо.

И Череп это заметил.

— Я смотрю, у вас неплохое взаимопонимание, — сказал он, постояв в стороне, понаблюдав за Евлентьевым. — Вы понравились друг другу. Так бывает.

— Со всеми?

— Нет. Так бывает чрезвычайно редко.

Проснувшись на следующее утро, Евлентьев с удивлением обнаружил, что время пребывания его в доме отдыха закончилось. Это утро было последним. Сегодня всем позволялось поваляться в постели подольше. И Евлентьев, закинув руки за голову, приподняв подушку, постарался прокрутить в памяти прошедшие Десять дней.

Первое, о чем он вспомнил с радостным изумлением — все это время он не пил водки. И не хотелось — вот что его обрадовало. Ему вовсе не хотелось пить. «Это хорошо, — подумал он, — значит, еще не все потеряно».

Конечно, в первые же дни он понял суть этого заведения, сообразил, кто здесь отдыхает. Поначалу он решил, что это курсы по подготовке охранников для всевозможных банков, концернов и прочей шелупони. Но зачем охраннику пистолет с глушителем? Охраннику нужен пистолет вроде «беретты», чтобы он грохотал оглушающе и устрашающе, чтобы за три квартала его слышали. Зачем охраннику владение винтовкой с оптическим прицелом? А столь подробные знания о болевых, смертельных, смертельно опасных зонах человеческого тела? Теперь Евлентьев совершенно точно знал, куда можно стрелять на уничтожение, а куда можно бабахнуть и для устрашения.

Но обо всем этом он вспоминал с улыбкой. Эти десять дней ему понравились.

Он не скучал, скорее забавлялся, да, это будет правильнее всего, он просто забавлялся все это время.

Где-то там, в Москве, идет следствие, ищут человека, который отправил на тот свет какого-то идиота, где-то Самохин, ему тоже легче, оттого, что удалось запихнуть Евлентьева в лесную чащу, где его никакие свидетели не найдут.

За прошедшее время у Евлентьева отросла борода, светлые, мягкие усы, и он рассматривал себя в зеркало с явным удовольствием. Он нравился себе оборода-тевший.

И была еще одна причина для хорошего настроения — его ждала встреча с Анастасией, а он все-таки вернется к ней, хотя она, похоже, сильно в этом сомневалась. Евлентьев ни разу не позвонил ей, даже не попытался — им с самого начала дали понять, что подобные попытки не приветствуются.

Когда после обеда Евлентьев вышел через проходную на дорогу, то сразу попал в объятия Самохина. Светило яркое солнце, апрель заканчивался. Выйдя из затененного пространства дома отдыха на открытую площадку перед воротами, Евлентьев был некоторое время ослеплен.

— Ну, наконец-то, старик! — воскликнул Самохин, похоже, искренне воскликнул. Он подхватил у Евлентьева сумку и поволок ее к своему «жигуленку».

Бросил на заднее сиденье, распахнул перед приятелем дверцу, усадил его, сам с размаха бухнулся на сиденье рядом и тут же тронул машину с места. Он, кажется, и не выключал мотора. Евлентьев только усмехнулся этой спешке — Самохин не хотел слишком долго стоять у этих ворот, лучше от греха подальше.

Евлентьев молчал, с улыбкой глядя на дорогу, склоняя голову то к одному плечу, то к другому. Появилась в нем этакая молчаливая значительность, он знал нечто такое, чего другие не знали, умел кое-что такое, чего другим не суметь.