Прошел через испытания, можно и так сказать. И теперь имел право смотреть по сторонам с улыбкой понимающей и загадочной.

— Как отдыхалось? — спросил Самохин, не выдержав молчания.

— Ничего, нормально.

— Ты посвежел, поправился... Румянец на щеках играет.

— Трезвая жизнь способствует улучшению цвета лица.

— Да, теперь и я, кажется, в это поверю. Кормили ничего?

— Терпимо, — ответил Евлентьев, хотя мог бы выразиться более восторженно — никогда в жизни он так не питался, вполне возможно, что уже никогда ему и не придется питаться так обильно и разнообразно.

— Между прочим, — начал Самохин и замолчал, затеяв долгий обгон громыхающего грузовика, — между прочим, ты знаешь, сколько стоит десятидневная путевка в этот дом отдыха?

— Нет, не знаю, — ответил Евлентьев, но спрашивать не стал, хотя чувствовал — Самохин ждет этого вопроса.

— Пять тысяч долларов.

— Да, наверное, так она и должна стоить. Как у тебя, все нормально? — спросил Евлентьев, давая понять, что стоимость путевки его нисколько не потрясла.

— Более или менее, — Самохин ответил с заметной обидой.

— Та история заглохла?

— Она не скоро заглохнет, если вообще когда-нибудь заглохнет полностью, — проговорил Самохин с заметной назидательностью. — Но и продолжения не получила.

Пришлось немного поработать. Хотя труп... — Самохин помолчал, — труп все еще висит на тебе, — Представляю, — ответил Евлентьев, хотя понятия не имел, на что намекает Самохин, какую такую работу ему пришлось проделать.

— Что-то ты не очень разговорчивый, а?

— Отвык за десять дней.

— Что же, и поговорить было не с кем?

— Разговоры там не поощрялись.

— Ах да... Я и забыл.

Машина въехала на разбитые дороги Дорохова, некоторое время ковыляла по колдобинам, которые всегда появлялись после зимы. Пересекли железнодорожный переезд, вскоре свернули на Минское шоссе, налево, к Москве.

— Твой банк в порядке?

— Да, — кивнул Самохин. — В порядке. Хотя возникли некоторые настораживающие моменты. Неприятности появились.

— Преодолимые?

— Да, преодолимые. С твоей помощью. Отдохни пока несколько дней, с девочкой своей пообщайся, к людям привыкни, к городу... А то, я вижу, в лесах ты маленько одичал... А потом встретимся, поговорим. Есть о чем поговорить.

— Накопилось? — спросил Евлентьев, не отрывая взгляда от дороги.

— Есть немного... Вы там хоть последние известия слушали?

— Не до того было. Да и неинтересно. Главное я знаю, а подробности меня угнетают.

— Что же главное?

— Главное — это без подготовки, навскидку попасть в голову с пятидесяти метров.

— О Боже, — простонал Самохин. — По-моему, десять дней в лесу для тебя многовато.

— Нет, ничего... В самый раз.

— Хочешь повторить?

— Нет смысла. Я хорошо успевал, усвоил всю программу... Руководство дома отдыха было довольно моими успехами. Мне предрекли большое будущее.

— Если не сядешь, — жестковато усмехнулся Самохин.

— Правильно, они тоже так сказали... Говорят, далеко пойдешь, если, конечно, не сядешь. Они это всем говорили. И все соглашались. Мы там мало общались, но единение было полное. И духовное, и нравственное, и социальное.

Самохин внимательно посмотрел на Евлентьева, но ничего не произнес. Ему нечего было сказать. За словами приятеля стояло нечто такое, чего он не знал, но чувствовал — это не блеф. Евлентьев и в самом деле изменился, но Самохин еще не мог просчитать, в какую сторону, насколько. И как вести себя, не знал. И потому замолчал до самой Москвы, до Савеловского вокзала.

Уже пристроившись в ряд машин на площади, Самохин попридержал Евлентьева, собравшегося выходить.

— Подожди, старик... Разговора у нас с тобой сегодня не получилось...

Может, и к лучшему. Приходи в себя, выздоравливай.

— Я выгляжу больным?

— Нет, выглядишь ты прекрасно. Я о другом... Нам есть о чем поговорить.

— Догадываюсь.

— Это хорошо... Вот возьми. Я ведь обещал тебе гонорар за лесные испытания, — Самохин вынул из внутреннего кармана и положил Евлентьеву на колени пачку денег. — Здесь три миллиона.

— Балуешь, Гена, — усмехнулся Евлентьев, но деньги взял. Вся его предыдущая жизнь, бестолковая, суетная и нищая, приучила подчиняться старой поговорке: дают — бери, а бьют — беги. Когда ему предлагали деньги, он их брал, стараясь не задумываться над тем, когда и чем придется расплачиваться. — Так балуешь или приучаешь?

— К чему? — насупился Самохин.

— К хорошей жизни.

— К этому никого приучать не надо. Все уже приучены. Изначально. До рождения. Звонить мне не надо, сам тебя найду.