В конце месяца в Назрани (Ингушетия) Лебедь организует конференцию руководителей республик Северного Кавказа (Завгаев бойкотирует и ее); этим он хочет нейтрализовать потенциально конфликтные очаги. Медленно, но верно осуществляется план Лебедя.

Однозначное признание усилий Лебедя приходит из-за границы. Непосредственно перед подписанием соглашения швейцарский дипломат Эрнст Мюлеман [2] во время визита в Москву приглашает от имени Совета Европы Лебедя и Масхадова рассказать на открытии осенней сессии Европейского парламента о мирном процессе в Чечне. Россия была принята в Совет Европы только осенью 1996 года, после того как ей было отказано в приеме год назад из-за войны в Чечне.

Почетный председатель и депутат бундестага Федеративной Республики Германии доктор Отто фон Габсбург публично называет Лебедя «российским де Голлем».

Лебедь принимает приглашение Мюлемана, Масхадов тоже. Но Масхадов хочет ехать в сопровождении других руководителей мятежников. Российское правительство выражает протест: оно боится, что выступление может вылиться в признание Чечни. Официально опровергая факты «вмешательства во внутренние дела России», представитель правительства принижает ожидания, связанные с этим приглашением. В действительности, вряд ли мог бы быть в этот перпод кто-нибудь в Российском правительстве (ив оппозиционном парламенте), который хотел бы видеть, как оценивают за границей действия Лебедя и его самого.

Однако это только вступление к богатой событиями осени, которая начинается 1 сентября возвращением Лебедя после успешной чеченской миссии в московские будни. Из-за отсутствия больного президента освобождается арена для разгорающейся борьбы преемников, в которой Лебедь становится мишенью.

В официальных заявлениях Лебедь демонстрирует уважение и лояльность к Черномырдину, например, он публично не только разделяет с ним свой успех в переговорах, но и выступает за то, чтобы президент во время своей болезни и долгого отсутствия передал (и письменно подтвердил) все полномочия главе правительства Черномырдину, как это предусмотрено Конституцией. На самом деле Ельцин передает премьеру роли всех заместителей: Черномырдин временно председательствует теперь и в Совете безопасности, в Совете обороны, в министерстве иностранных дел, силовых ведомствах. Главное командование армией и контроль за атомным арсеналом президент, правда, не передал и власть Черномырдина немного уравновесил дополнительными полномочиями Чубайса.

Однако Черномырдин соблюдает дистанцию между собой и Лебедем. Наблюдатели объясняют это ревностью к харизматической личности Лебедя и к его высокому авторитету среди избирателей, несмотря на возраст Черномырдина и его административную и финансовую власть (на Западе знают, в каких странах у него есть банковский счет). Как бы там ни было, премьер умаляет значение хасавюртовского соглашения, не признавая за ним, как и министр юстиции, «обязательной законной силы» и не видя «повода для эйфории».

Демонстративное отмежевывание Черномырдина от соглашения Лебедя 5 сентября, через пять дней после подписания документа, уравновешивается тем, что Солженицын, вернувшийся в Россию, публично хвалит мирное соглашение Лебедя как «правильное решение, которое подтверждает и полное поражение федеральных войск. Россия проиграла войну, длившуюся двадцать месяцев, и была не в состоянии навести порядок в маленькой республике, так как она продажна, глупа и безучастна». Писатель говорит о том, что в случае независимости Чечни север республики, учитывая его преимущественно русское население и казаков, должен остаться в России.

Что поддерживает Солженицын, с точки зрения российского национализма, принимает в расчет и Черномырдин, хотя и по другим причинам. При разделе Чечни на северную и южную прорусский север позволил бы русским контролировать месторождения нефти и трассу трубопровода для ее транзита из Азербайджана. Так как все руководящие места будут заняты русскими, больше не будет проблем с защитой русских интересов.

Между тем генеральный прокурор Юрий Скуратов публикует экспертизу соглашения. В ней констатируется, что оно отличается от обсуждавшегося до того в Совете безопасности проекта, где шла речь об определении статуса, — об этом теперь нет речи, а только об отношениях между Россией и Чечней. Лебедь возражает: «Статус республики определен Российской Конституцией, поэтому мы его не обсуждали». Но каждый «приглашается от всего сердца приехать в солнечную Ханкалу и самому посмотреть, что выбрано…».

Молчание Ельцина по поводу соглашения не расстраивает его. В интервью немецкому журналу «Шпигель» (№ 37. «Победа была невозможна») Лебедь даже защищает выжидательную позицию Ельцина — это его «право — хорошо и долго размышлять». При этом он, правда, добавляет, что этому договору на двух страницах «много палок вставляли в колеса. Итак, мы (Лебедь и его чеченские партнеры по переговорам) достаточно запаслись волей и доверием друг к другу, чтобы не разбиться об эти препятствия». Говоря о возмещении Россией ущерба, нанесенного войной, Лебедь вспоминает о том, что поскольку Россия настаивает на принадлежности Чечни к Федерации, речь идет о «восстановлении в собственной стране». «Россия вела войну на собственной территории, причем плохое слово «война» избегалось и заменялось менее страшным «конфликт» и «кризис»».

Расходы на войну Лебедь оценивает в 12 миллиардов американских долларов. На восстановление было предоставлено Москвой 1,5 миллиарда долларов в 1995 и 2,5 триллиона рублей в 1996 году — цитирует Лебедь преданного Москве главу правительства Завгаева, однако ничего не было сделано, и 90 процентов денег исчезли.

В появившейся позже статье в гамбургской «Цайт» Лебедь жалуется на «недостаток конструктивизма и сотрудничества в собственных рядах при доведении до конца и претворении в жизнь достигнутого». Вначале все призывали к миру, однако теперь он не слышит ничего, кроме мелочных придирок. «Очевидно, никто не хотел мира, кроме солдатских матерей», — говорит в заключение Лебедь.