Меер вспомнила, как она сама часами просиживала за пианино, пытаясь подобрать на клавиатуре одну и ту же неуловимую последовательность музыкальных звуков. Упорно перебирая всевозможные сочетания нот, она порой засыпала так и просыпалась спустя несколько часов, лежа щекой на клавишах.

Посмотрев на мальчишку, Меер узнала пустой взгляд его глаз, который видела, глядя на себя в зеркало. Она без труда вспомнила, что это такое, когда тебя охватывают пугающие воспоминания, не принадлежащие тебе…

— Was tun Sie hier? [18]

Услышав голос, Логан обернулась. Слова были произнесены по-немецки, но она уловила раздражение.

— Меер, познакомься, это доктор Ребекка Кутхер, мать Николаса. Ребекка, это дочь Джереми Логана, — сказал по-английски Себастьян, обращаясь к своей бывшей жене.

Несмотря на гнев, плотно сжавший губы и сверкнувший в глазах, Ребекка была очень красивой. Она покачала головой, тряхнув светлыми кудрями.

— Себастьян, мне казалось, я все сказала по телефону. — Она говорила с британским акцентом. — Извините, — обратилась она к Меер, — но посторонние мешают тому курсу лечения, который проходит мой сын.

Логан не могла смотреть на боль, исказившую ее лицо и напомнившую ей чувства, что испытывала ее собственная мать.

— Я вовсе не хотела мешать вам и вашему сыну, — поспешно промолвила Меер. — Позвольте мне подождать в коридоре. — Она повернулась к Себастьяну: — Я не хочу портить вашу встречу с сыном.

— Нет, Меер, пожалуйста, я хочу, чтобы ты немного побыла с Николасом. — Затем Отто обратился к Ребекке: — Все остальное не помогло. Почему бы не разрешить ей провести с ним несколько минут? Быть может, ее осенит какая-то мысль. Она сама побывала там, где сейчас Николас.

Бормотание мальчика стало громче, превратилось в монотонный гул. Повернувшись к сыну, Ребекка долго смотрела на него, затем заговорила с бывшим мужем:

— Нечестно давить на меня в этом вопросе. Пожалуйста, не задерживайтесь долго.

Как только за бывшей женой бесшумно закрылась дверь, Себастьян присел на корточки перед сыном и принялся что-то ему нашептывать. Николас никак не отреагировал на отца, но Себастьян не сдавался, гладил сына по голове, улыбался — у него на лице застыла смесь любви и отчаяния. При виде этой картины у Меер разрывалось сердце.

Большие глаза Николаса были наполнены тревогой и болью, словно он видел жестокие сражения, кровопролитные войны. Словно был свидетелем ужасов, потрясших его до глубины души. Мальчик не смотрел прямо на отца, но все-таки подался к нему; на каком-то подсознательном уровне он жаждал того, что предлагал ему Себастьян.

— Вот так сейчас живет мой сын.

Меер не могла сказать, что Себастьян имел в виду: окружающую обстановку или психическое состояние ребенка.

— И как долго это продолжается?

— Около двух месяцев. Сначала Ребекка занималась с ним дома, хотя это было очень трудно, потом… — Скривившись в ярости, рот Себастьяна затем выпрямился в тонкую гневную линию. — Но Николас погружался в это все глубже и глубже, и в конце концов стало очевидно, что ему нужен постоянный уход. — Себастьян осекся, потом вздохнул и продолжал: — Я был готов забрать его к себе домой и обеспечить необходимый уход, но Ребекка настояла на том, что правильным решением будет клиника, и остальные врачи, разумеется, ее поддержали. Поскольку она состоит здесь в штате, ей удалось договориться, что Николас останется здесь до тех пор, пока не понадобится место, а поскольку в настоящее время восемьдесят процентов пациентов психиатрического отделения лечатся амбулаторно, маловероятно, что ему когда-нибудь придется освободить палату.

При упоминании о палате Меер оторвала взгляд от сына Себастьяна и осмотрелась вокруг. Ее взгляд остановился на стопке рисунков, про которые говорил Себастьян, и только теперь до нее дошел весь ужас того, что они собой представляли. На всех листах было одно и то же одноцветное изображение, выполненное рукой ребенка черным, серым или коричневым карандашом. Ни разу не был использован ни один яркий цвет. А рядом с этими бумагами стояли три глиняных бюста. Все рисунки и скульптуры изображали одно и то же: лицо маленького мальчика, не Николаса, совершенно другое, с живыми, округлившимися от ужаса глазами и ртом, широко раскрытым в беззвучном крике.

— Николас, тебе грустно быть весь день с этим мальчиком? — спросила Меер.

Мальчик ничего не ответил.

— Он говорит по-английски? — спросила она у Себастьяна.

— Да, по крайней мере, говорил до всего этого. Мать Ребекки — англичанка, а отец — немец. Раньше Николас проводил каждое лето у ее родителей в графстве Суррей.

— Николас, я считаю, что ты очень хорошо рисуешь, — снова попробовала Меер.

Теперь мальчик раскачивался на стуле взад и вперед, продолжая бормотать слова, разобрать которые Меер не могла.