Главный доход полковника составляла разница между так называемыми справочными и реальными ценами. Казна выдавала ему на руки деньги на закупку чего бы то ни было по «справкам», составленным местной администрацией, которая за «свой процент» обычно указывала фантастическую стоимость муки или сена. Об этих финансовых фокусах (официально именуемых «экономией») прекрасно знали все — от императора до рядового, но решительных мер не предпринималось, поскольку, во-первых, реальных средств для борьбы с этим явлением не имелось, а во-вторых, это было освящено традицией и являлось средством адаптации неповоротливого административного механизма к жизненным реальностям, проявлением конфликта жизненных реалий и «штатно-табельной» системы снабжения военнослужащих. Все предметы и вещи, оплачиваемые из казны, имели определенный срок службы. Поскольку устав по определению не делает различий между предметами одушевленными и неодушевленными, последним предписывалось служить строго нормированное время. Им фактически запрещалось раньше положенного срока портиться, теряться и становиться добычей вора. Шинель выдавалась на три года, панталоны и мундиры — на два года, рубахи и сапоги — на год и т. д. Металлические предметы униформы считались бессрочными и находились на особом учете. При составлении описания беглых солдат в особой графе «Не сделал ли при побеге какого злодеяния» у егерей-«эриванцев», покинувших часть в 1842 году, указано: «…при побеге снесли с собой казенные вещи с полным числом медных пуговиц» [41] . При описании походов в Дагестане 1830-х годов солдат-мемуарист бесстрастно вспоминал, как у выбившегося из сил служивого забирали ружье, срезали пуговицы с шинели, а самого оставляли на произвол судьбы. Бабы еще солдат народят, а за «железки» начальство строго спросит! В военное время потерянное, сожженное по неосторожности у походного костра и даже пропитое легко списывалось. После одной боевой операции на Кавказе при Ермолове был представлен внушительный реестр материальных потерь, породивший обоснованные подозрения в том, что это был просто способ объяснить вскрывшуюся недостачу «амуничных вещей». В мирное время «списание в расход» казенного имущества оказывалось делом гораздо более сложным, приходилось «исхитряться». Отчасти проблему решала солдатская артель, представлявшая собой кооперативную организацию. Но и в этом случае приходилось ловчить, поскольку тратить артельные деньги официально разрешалось только на улучшение пищи нижних чинов и на наем подвод для перевозки ротного имущества во время похода. В принципе полковник мог подать рапорт с обоснованием необходимости выделения экстраординарной суммы, затеяв тем самым утомительную переписку, чрезвычайно раздражавшую начальство, но далеко не всегда приносившую желаемый результат. Гораздо проще было завысить цену на приобретаемый товар, а образовавшуюся разницу пустить на нужное дело, не предусмотренное «табелью». Так, известный мореплаватель М.П. Лазарев во время кругосветного плавания в 1822—1825 годах хотел перед приходом в заграничный порт покрасить свой корабль лишний раз и для того предложил в финансовой ведомости указать, что закупленный в Англии ром стоил в два раза дороже, чем это было в действительности.

Начальство не принимало никаких объяснений неприглядного вида солдат. Какое кому дело, что они побывали под проливным дождем, что мундиры полиняли, а новых ждать еще целый год? Где деньги найти? Думай, командир, на то ты и полковник! Захворали обозные лошади, поставщик подсунул прелую упряжь, два офицера проигрались «в пух» и задолжали всем трактирщикам и портным в округе, музыканты пропили кларнет и валторну — все это оборотная сторона счастья видеть на собственных плечах эполеты полковника! В отечественной историографии об огромном числе военных, занимавших административные должности в дореволюционной России, говорится с явным негативным оттенком. Действительно, генералы и полковники вносили в канцелярии соответствующий стиль управления, но представлять их людьми не подготовленными к управлению городами, губерниями и даже ведомствами было бы неверно. Армия оказывалась школой для администраторов. Плохой или хорошей — другой вопрос, перед постановкой которого следует подумать: а была ли вообще другая школа для управленцев? В 1813 году Александр I доверил генерал-майору князю Николаю Григорьевичу Репнину временно управлять целым королевством — Саксонией, и тот справился. Десятилетие в должности помощника командира полка, затем командира полка, бригады и дивизии сделали из П.Д. Цицианова человека, вполне подготовленного к самостоятельному управлению губернией или иной территориально-административной единицей.

То, что Павел Дмитриевич Цицианов, человек с грузинскими корнями, стал полковником, а затем и генералом российской армии, — достаточно типично для империи Романовых XVIII—XIX веков. «…Нет другой страны, где расы, нравы, верования и умы разнились бы так сильно, как в России. Многообразие лежит в глубине — одинаковость на поверхности: единство наше только кажущееся. Вот, извольте взглянуть, неподалеку от нас стоят двадцать офицеров; из них только двое первых русские, за ними трое из верных нам поляков, другие частью немцы; даже киргизские ханы, случается, доставляют ко мне сыновей, чтобы те воспитывались среди моих кадетов…» — говорил Николай I в 1839 году французскому путешественнику маркизу Астольфу де Кюстину [42] . Вооруженные силы являлись одним из важнейших институтов, скреплявших многонациональную и многоконфессиональную Российскую империю. Военный мундир становился для туземной знати наиболее надежным пропуском в состав государственной элиты, проверенным инструментом для реализации честолюбивых замыслов и оправдания надежд на повышение благосостояния. При доминирующем значении всего государственного (интересов, символов и т. д.) даже временное превращение человека в частичку государства автоматически поднимало его общественный статус. Блистательные военные и бюрократические карьеры иноземцев, инородцев и иноверцев в России XVIII — начала XX века позволяют говорить об отсутствии видимой связи между этнической и вероисповедной принадлежностью государственного человека и темпами его продвижения по служебной лестнице. Более того, есть все основания подозревать административную машину России в протекции «не коренным русским». По крайней мере представительство народов в эшелонах власти было далеко не пропорциональным их численности. Генерал А.П. Ермолов, известный своим острым языком, на вопрос Александра I, какую награду он хотел бы получить, сказал: «Сделайте меня немцем!» В этой реплике сконцентрировалась глубокая обида русских офицеров по поводу «немецкого засилья» в командном составе армии и флота, которое проявлялось в том, что процент выходцев из германского мира заметно повышался по мере продвижения в чинах. Если остзейцы-поручики еще «растворялись» в общей массе обер-офицеров, то в генералитете знаменитая приставка «фон» встречалась очень часто. Одной из главных претензий к «нерусским» было протежирование «своим». В мемуарах К.К. Жерве описан такой случай: в начале XIX века по традиции все награждения производились на Пасху. Кроме орденов и чинов в качестве награды нередко выступали денежные суммы (оклады, аренды и т. д.). Главный командир Свеаборгского порта граф Л.П. Гейден осчастливил таким образом нескольких немцев-остзейцев и шведов. Потом он похристосовался с полковником Абрютиным, «обремененным огромным семейством», и сообщил, что денег тот не получит. Полковник при всем народе упал на колени, перекрестился и воскликнул: «Господи милосердный и всесильный! Перекрести меня хоть в какого-нибудь Шванценштрема — авось тогда помилуют!» Мемуарист, наблюдавший эту картину, отметил, что «граф очень сконфузился». Может быть, он действительно заметил свой промах, а может, испугался перспективы заполучить подчиненного с фамилией, которая для германо-шведского уха звучит грубовато. Schwartz— в прямом литературном переводе — хвост, а на всем понятном арго — другой орган, к хвосту довольно близко расположенный [43] . Список офицеров Грузинского гренадерского полка на 1900 год — лучшая иллюстрация многонационального состава армии империи. Этническая принадлежность в документах не указана, и потому ее можно «угадать» по характерным фамилиям и именам. Командовал частью поляк, его заместителем был грузин. Из пяти батальонных командиров русским был только один (и тот, вероятно, украинец — Юркевич); остальные — два грузина, польский татарин и поляк. В списке обер-офицеров также немало грузинских, армянских, польских и немецких фамилий [44] . Н.Н. Муравьев, прибывший в 1820 году на Кавказ, обратил внимание, что в 7-м егерском полку офицеры были «грузины, армяне, поляки и большей частью малороссияне» [45] . В энциклопедическом словаре «Генералитет Российской империи» едва ли не каждая четвертая фамилия звучит не вполне по-русски [46] .

В советской историографии империя Романовых уподоблялась таким «классическим» государственным образованиям, как Британская или Французская империи, где мононациональная метрополия нещадно эксплуатировала колонии, отличавшиеся от имперского ядра этническим составом населения, социально-экономическим укладом, нравами и бытом. Туземная знать при этом выглядела не более чем привилегированной прислугой коронной администрации, которая относилась к ней с позиций культурного превосходства. В России роль метрополии играла имперская элита, космополитичная по своему составу и вектору культурного развития, а роль колоний — вся территория страны, жители которой были одинаково бесправны. Для курского или вологодского крестьянина расширение границ державы означало только то, что его односельчанин, забранный в рекруты, находил свою смерть в кавказских ущельях, туркестанских песках или финляндских болотах. Все народы вошли в состав Российской империи в результате войн разного масштаба, все испытали культурную «унификацию», часто именуемую русификацией. У всех народов национальная знать без особых проблем находила применение своим талантам и амбициям в офицерских чинах, тогда как на туземных простолюдинов по разным причинам оказывалось не так-то просто надеть солдатскую шинель. Весьма характерно, что финны, армяне, грузины, мусульмане в целом подозревались властью в недостатке лояльности, но при этом представители национальных элит не только не встречали препятствий при определении на службу, но зачастую получали преимущества перед «коренными русскими». До конца имперского периода правительство не решалось призывать на службу азербайджанцев и горцев Северного Кавказа «по политическим соображениям», но это не помешало стать генералами А.М. Алиханову-Аварскому или Гуссейн-хану Нахичеванскому.

Всего в списках императорской армии состояло более трехсот генералов грузинского происхождения. В это число включены как представители туземной элиты — уроженцы Кавказа, обучавшиеся русскому языку уже в зрелом возрасте и упокоенные, невзирая на место смерти, в родной грузинской земле, так и лица, родившиеся в России, воспитанные в русской культурной среде. Обычной практикой являлось награждение генеральским чином лиц, принадлежавших к владетельным домам Закавказья: таким образом, в списках высшего командного состава императорской армии оказались Леван, Давид, Григорий и Николай Дадиани (последний с титулом светлейшего князя и приставкой — Мингрельский), а также Мамия Гуриели (владетель Гурии), Михаил Ширвашидзе (владетель Абхазии), Иоанн и Ираклий Багратионы, Бакар, Георгий и Давид Багратионы-Грузинские, Константин Багратион-Имеретинский, Константин Багратион-Мухранский — члены династии, правившей в Грузии до ее присоединения к России [47] .

Самая сильная волна грузинской эмиграции — приезд в Россию Вахтанга VI с его свитой в 1724 году. Вместе с царской семьей пришлось покинуть родину более чем тысяче князей, дворян, священнослужителей и «людей разных званий». После смерти в 1737 году царя Вахтанга VI императрица Анна Иоанновна отдала распоряжение собрать сведения о свите умершего грузинского монарха для привлечения желающих на русскую службу с офицерским чином и правами дворянства. (Это послужило прецедентом для других выходцев из Грузии, которые претендовали на такой же прием. Однако правительство не нашло оснований для столь широких льгот. По указу от 4 октября 1760 года грузины благородного происхождения обязывались начинать службу солдатами в гвардии, как и русские дворяне [48] .) По указу от 25 марта 1738 года было сформировано девять грузинских рот, кроме того, было предложено сформировать отдельную грузинскую гусарскую роту общей численностью 83 человека. Князьям при этом дали в собственность по тридцать, а дворянам — по десять дворов на Украине [49] . Командиром гусарской роты назначили капитана М.И. Багратиона-Мухранского. В 1741 году роту переформировали в Грузинский гусарский полк [50] , но людей для поддержания штатной численности не хватало, и остатки этой части в 1769 году влились в Московский легион, укомплектованный авантюристами всех национальностей и упраздненный в 1775 году [51] . В 1768 году Артиллерийский шляхетный корпус окончили братья Леван и Владимир Яшвили, направленные на обучение военному делу в Россию и дослужившиеся до генеральских чинов. Портрет генерала от артиллерии Л.М. Яшвили (Яшвиля) находится в Военной галерее Зимнего дворца среди других образов героев 1812 года. Царь Георгий XII послал в Петербург сыновей Давида, Марианна и Иоанна, которых Павел I принял очень благосклонно; их всех произвели в генерал-майоры и назначили командирами пехотных полков. Старший из них, Давид, был шефом лейб-гвардии Преображенского полка [52] .

В России находили убежище и жертвы междоусобиц более позднего времени. Как явствует из всеподданнейшего прошения князя Давида Эристова Рачинского от 20 апреля 1803 года, его дядя Ростом управлял огромным владением в Имеретин (около 10 тысяч семей), но потерпел поражение, подняв мятеж против царя Соломона Великого. Ему выкололи глаза и конфисковали всю недвижимость. Часть ее правитель Имере-тии раздал верным князьям, а часть присоединил к своим родовым владениям. Д. Эристов, повзрослев, сам принял участие в междоусобицах, но попал в плен и, будучи отпущенным на волю, перебрался в 1792 году в Россию. Екатерина II определила ему на первый год пенсион в 1500 рублей, который в последующие годы снизился до 240 рублей. Эристов поселился в Кизляре и обратился с просьбой повысить ему пособие [53] .

Выходцам «разного звания» из турецких и персидских владений в XVIII веке платили довольно высокое жалованье. Из них формировались национальные части — грузинские, молдавские, сербские, венгерские, существовавшие «на правах казачьих». Делалось это по ряду причин. Во-первых, казачья военная организация оказалась пригодной для социального «обустройства» иммигрантов, не имевших специальных профессиональных навыков или возможности поступления на службу на правах дворянства [54] . Так пытались ставить под административный контроль разношерстную и склонную к асоциальному поведению массу. Генерал С.С. Пишчевич, серб по национальности, так характеризовал нравы своих сослуживцев: «…Все то было строптиво, развращено, пьяно, и всякий день происходили между ними и обывателями драки и ссоры… и бывало иногда как напившись пьяные между собой подерутся, то со страху обыватели из села вон бегут…» [55] В России XVIII — первой половины XIX века мало кто жил «сам по себе»: крестьяне и мещане объединялись в общины, купцы — в гильдии, ремесленники — в цехи, дворяне — в уездные и губернские собрания, чиновники — в ведомства, казаки — в войска, церковники — в епархии. Корпус иммигрантов постепенно расслаивался на сословия, из которых и состояло тогдашнее российское общество. Кто-то выслуживал (или подтверждал) дворянство, кто-то пополнял ряды купечества, кто-то, устав от приключений, доживал свой век скромным мещанином. Когда в 1780-е годы приток выходцев уменьшился, национальные гусарские (казачьи) полки были переименованы в Ольвиопольский, Александрийский, Херсонский, Константиноградский и Таврический легкоконные полки. Затем после ряда переформирований и переименований они стали основой для нескольких гусарских полков, комплектовавшихся русскими на основании рекрутской повинности [56] . Во-вторых, у правительства под рукой оказывались, как тогда говорили, «кадры» для создания более многочисленных формирований. Уже в 1703 году, за два десятилетия до Персидского похода, велась подготовка по комплектованию в Астрахани армянского полка, который мог служить передовым отрядом российского корпуса в Закавказье, учебным центром для командного состава христианских ополчений, а в последующем — стать ядром будущей армянской национальной армии [57] . В-третьих, само существование таких частей имело большое символическое значение. В 1774 году во время торжеств по случаю заключения Кючук-Кайнарджийского мира в состав специально сформированного эскорта Екатерины II вошли представители из уже упоминавшихся гусарских полков, где служили бывшие турецкие подданные-эмигранты. Это был один из ярких знаков притязаний России на покровительство всем христианам Балкан и Кавказа. В 1811 году Александр I пожелал иметь в составе гвардейского корпуса конную сотню, составленную из грузинской знати. 18 мая 1811 года командующий Грузинским корпусом Паулуччи направил письмо исполнявшему должность правителя Грузии генерал-майору К.Ф. Сталю с просьбой немедленно приступить к формированию такой части. К осени число желающих служить в гвардии достигло 54 человек, но затем, по неизвестным причинам, комплектование грузинской сотни было прекращено [58] . В-четвертых, чины национальных формирований рассматривались правительством как «кадровый резерв» местной администрации. Армия играла важную роль в подготовке лиц, занимавших посты в системе государственного управления. Служба в милиции и тем более в регулярных войсках давала представителям местной элиты великолепные шансы получить ответственную, почетную и (чего греха таить!) доходную должность.