— Это полный оговор, я англичанин, долго содержавшийся в плену, и вероятно, меня неверно поняли! — запротестовал Медокс.

— Я наблюдал за вами, господин Медокс, и видел, как вы отреагировали, увидев судно! Совсем не похоже на радость. Кто вы такой, черт возьми?! Говорите, или сразу в мешок и за борт!

— Хорошо! Я скажу. Я подневольный человек, бывший узник. Меня освободили из крепости с условием, что я буду агентом господина Бенкендорфа.

— Полицейский шпион!

— У меня не было выхода!

— Почему же вы не попытались пустить судно на волю волн, пока мы еще были на суше?

— Зачем, если золото было уже на борту, под охраной вахтенных? Майор Терехов тогда бы меня не пощадил. Это страшный человек, поверьте. Личный палач императора Николая!

— Вы могли уйти с нами.

— Я хотел в Россию, в Европу…

— Что будем делать с ним, господа? — спросил Ломоносов у окружающих.

— За борт его! — раздались голоса.

— Я поддерживаю эту идею. Но мы не палачи. Доску сюда! Крокодилов на Амуре нет, так что, если вам повезет, вы просто промокнете, господин шпион!

На воду спустили дощечку, и на нее живо высадили господина Медокса. Он лег на доску плашмя, боясь упасть в воду, и через несколько мгновений остался позади судна.

Однако при виде приближающихся карбасов решился-таки привстать и замахал руками, чтобы привлечь к себе внимание. Вот они ближе, еще чуть-чуть продержаться — он чувствует, как тело начинает застывать в амурской воде… Но первая лодка прошла мимо. В ней он узнал хладнокровно усмехнувшегося Терехова. Медокс почувствовал отчаяние и приближение гибели. Однако вторая лодка приостановилась и с нее горе-шпиона выловили из воды. Спасенного поместили под ногами, на банках мест не было. Лодка вновь прибавила ход. Капли воды слетали с концов весел, образуя сверкающие полукруги. Казаки оказались заправскими гребцами.

Спрошенный о своей персоне сотенным есаулом, находившимся на карбасе, он вкратце изложил все случившееся в выгодном для себя свете и закончил свой рассказ описанием того, что успел приметить на судне.

Солнце уже клонилось ближе к закату, когда передовой карбас настиг судно. Он находился всего в двух сотнях саженей, и с носа его взлетел дымок. Над рекой пронесся звук выстрела, и пуля фальконета ударила в планшир на корме — щепы полетели во все стороны.

— Черняков, готовь выстрел! — распорядился Петр. — Всем укрыться за планширом! — Люди присели. Ядро было забито в ствол, орудие нацелено, и Федор исполнительно ждал приказа. Но его все не было. Вот вторично грянул фальконет, уже несколько ближе — тяжелая пуля задела и сотрясла мачту, но повредить ее не смогла.

— Чего ждем, господин майор? — глухо спросил канонир.

— Не хочу напрасно губить русских людей, — ответил Петр. — Одним выстрелом двадцать человек утопим!

— Надо стрелять, иначе возьмут на абордаж — у половины наших нет даже сабель! — сказал Чижов, которому было жалко, как вражеские снаряды разбивают его судно в самом начале пути.

Послышался отдаленный выстрел — пуля со второго фальконета попала в корму ниже ватерлинии. Высунулся матрос Стефансон:

— В корме пробоина, вода поступает в трюм!

— Большая? — отозвался Чижов.

Матрос вместо ответа показал: с полкулака.

— Федор, дай промах! — сказал Ломоносов.

Черняков подвысил ствол, приложил пальник. Ударил выстрел, ядро прошло низко над первой лодкой и подняло невысокий фонтан воды в стороне от второй.

В ответ с первого карбаса грянул залп, несколько слепых пуль прошли над палубой, вскрикнул, хватаясь за раздробленную руку казак Нелюбин, бледнея и опускаясь на палубу (руку позднее пришлось отнять). В ответ с судна прозвучало несколько выстрелов, так же не причинивших беды экипажу карбаса. Но подпоручик Андреев замешкался, оставаясь на ногах, и тут с карбаса раздался резкий выстрел штуцера. Бывший измайловский офицер отлетел прямиком к мачте: меткий выстрел Терехова попал ему прямо в сердце более чем с полутораста саженей!

Тогда вскочил и Ломоносов со своим старым штуцером: расставив ноги, он быстро приложился и тоже выстрелил. На карбасе услышали тупой звук пули, ноги торжествующего Терехова подломились, и он рухнул на банки с пробитой головой.

— Казаки! — раздался затем над могучей восточной рекой столь же могучий голос Ломоносова. — Так же метко мы разнесем и вашу лодку, и вы все потонете. Уходите с миром, ваши жизни нужны матушке России для более праведных дел! Даю вам минуту!

Карбас прекратил движение, казаки, лишившиеся безжалостного погонщика, осушили весла. Второй карбас подошел к первой лодке, минуту там, по-видимому, совещались, а затем медленно, словно нехотя, повернули обратно, гребя против течения… Беглецы были спасены и вздохнули с облегчением.

На судне оставалось тридцать семь человек, которым предстояло пройти вниз по Амуру две тысячи верст и вступить в открытое море.

Генерал-адъютант Бенкедорф не сразу решился донесть государю полученное им с фельдъегерем известие. Но, тяжело вздохнув, он облачился в парадный мундир, одел подаренную англичанами шпагу с вызолоченным эфесом и отправился во дворец. Там он, минуя приемную, заполненную посетителями, отстранил дежурного адъютанта Кавелина и без доклада прошел к государю. По взгляду Николая, сидевшего за письменным столом, стало ясно, что он не ждет хороших известий от нечаянного визита своего подручного.