Он быстро просмотрел ксерокопии. Неплохо, неплохо… Всё по теме, ничего лишнего. Несколько страниц из мемуаров, никогда не публиковавшихся – почерк старинный, с завитушками, орфография дореволюционная… Заметка из районной газеты, напечатанной в далеком 1961 году… Отрывок из рукописи книги, которую до самой своей смерти писал известный здешний краевед, да так и не закончил…

Умеет девочка работать, что ни говори. Компьютеризация сюда не добралась, наверняка пришлось вручную перерыть кучу архивных документов.

Появилась хранительница – запыхавшаяся, раскрасневшаяся. И весьма симпатичная. Протянула деньги, Лесник сунул в карман, не считая. С удивлением отметил, что кофточка девушки за время отсутствия украсилась бэйджем, из которого следовало: зовут музейную работницу Екатериной Воронцовой. Прямо как княгиню Дашкову в девичестве, машинально отметил Лесник.

– А по Опочке вас материалы не интересуют? – сказала тезка и однофамилица княгини, когда Лесник совсем уж было собрался распрощаться.

– Опочка? – переспросил он словно бы удивленно. Но где-то глубоко внутри тренькнул сигнал тревоги. Опочка… Неужели потянется какой-то след от нынешнего их дела к той давней мрачной истории?

– Городок так называется, у нас, в Псковской области, – охотно пояснила девушка. – В прошлом веке был знаменит частным музеем купца Плюшкина.

– Прямо как у Гоголя… – сказал Лесник, чтобы хоть что-нибудь сказать. А сам напряженно прокачивал варианты. В семьдесят втором году Кати Воронцовой и на свете-то не было, значит… Значит, либо Контора небрежно зачистила концы и имела место утечка, либо этот поворот разговора – лишь случайное совпадение…

Девушка рассказывала с энтузиазмом, понятия не имея, что обрела вполне реальные шансы угодить в разработку безпеки.

– Есть версия, что Гоголь мог знать про этого человека и использовать его фамилию в своей поэме. Хотя реальный Федор Михайлович Плюшкин был не помещиком, а купцом. Но характером напоминал гоголевского персонажа – скуп был неимоверно. И, как хомяк в нору, натаскал в свой дом огромную кучу всякой дребедени. Причем искренне полагал натасканное антиквариатом и предметами искусства…

Лесник слушал внимательно. Катя рассказывала известные факты – про то, как в навозной куче, собранной коллекционером-профаном, сыскались-таки жемчужины, попавшие в экспозиции Эрмитажа и Русского музея. Ни слова не прозвучало о трагедии тридцатилетней давности – о событиях, сопутствующих похищению из запасников Опочкинского музея аляповатой статуи неизвестного скульптора девятнадцатого века. Статуя, впрочем, нашлась быстро – валялась в окрестных кустах. Бесследно пропал служивший ей постаментом кубический каменный монолит угольно-черного цвета, к тому же обладавший кое-какими неприятными свойствами… С ним вместе исчезли два оперативника Конторы – элита, полевые агенты. Никто и никогда их больше не видел, ни живыми, ни мертвыми. А по тем, кто занимался расследованием исчезновений, прокатилась вдруг волна загадочных «случайных» смертей – загадочных даже для Новой Инквизиции, оставшихся загадкой по сей день… Пожалуй, эту часть разговора в рапорте упоминать не стоит. Дабы не забивать начальственные головы ненужными ассоциациями.

Он сказал:

– Насколько я помню, про музей Плюшкина писали не раз, в том числе в центральной прессе…

Катя попыталась что-то возразить (да она ведь просто не хочет, чтобы я уходил, понял вдруг Лесник) – но не успела. В полуподвальном помещении появились два новых персонажа. Молодые, здоровенные, коротко стриженные парни в кожаных куртках. Не братки, нет, – такие мозолистые грабки могли принадлежать лишь пролетариям.

Один, не обращая на Лесника ни малейшего внимания, тут же устремился к Кате – не совсем твердыми шагами, широко раскинув руки и явно намереваясь обнять. Пола его куртки тяжело мотнулась, в кармане что-то стеклянно звякнуло… Второй стоял у дверей, глуповато улыбаясь.

– Катюха! – радостно завопил первый персонаж. – Хватай мешки, вокзал отходит! Колян прикатил, обмываем! Давай-давай, запирай халабуду – и почапали!

Девушка как-то умудрилась выскользнуть из объятий.

– Подожди, у меня же посетитель Завтра зайдет! – не смутился верзила. – Рабочий день-то того… Пошли-пошли!

Его приятель – еще более плечистый – решил, что пора и ему сказать веское рабочее слово. Сделал шаг к Леснику, произнес, набычившись:

– Завтра зайдешь, понял?! – но тут же громко рыгнул, слегка подпортив впечатление.

Верзила, игнорируя робкие попытки сопротивления, буквально тащил девушку к вешалке, где висел ее легкий летний плащ. Катя посмотрела на Лесника молящим взглядом.

Надо уходить, понял он. Дело сделано – ни к чему светиться и впутываться в совершенно ненужные истории. Что с того, что девчонка училась на том же факультете, что и Лесник, тогда еще не называвший себя Лесником? Теоретически могли встретиться в коридорах университета, он как раз писал диплом, когда она поступала… Однако – не повод. Ну вступится он, и что дальше? Всё равно ведь ей от судьбы не сбежать, и принца на белом "мерседесе" в здешней проспиртованной глуши не дождаться, рано или поздно природа своё возьмет – и выйдет интеллигентная барышня замуж за этакого вот троглодита, выйдет, никуда не денется, убедив себя, что сможет перевоспитать да приохотить к разумному-доброму-вечному… Выйдет, и будет детей рожать, и увязнет в домашних хлопотах, и сама не заметит, как погрузится с головой в трясину провинциальной беспросветной жизни… А Леснику надо сейчас уйти и выбросить из головы только что увиденное.