Шрифт:
— Не надо, отец, большой свадьбы, — взмолился Андрей. — Сделаем вечер и все. Можно в ресторане…
— У нас, что же, дома нет?
— Есть. Только давайте-ка это дело решим завтра…
— Идея! — весело сказал Владька. — Курица остыла.
— Ну что ж, наливай, жених. Федоровна, тебе, может, покрепче?
— Оно можно и покрепче. Попривычней.
Андрей принес хрустальный графинчик с водкой, налил стопку тете Наташе.
Наконец, пробка ухнула в потолок.
Подняли тост за молодых. За дедов и прадедов. За сталь на заводе.
Зазвонил телефон.
Владька метнулся к нему, поднял трубку — Москва. Передал трубку отцу.
— Чего это ты веселый? — спросил Суздалев, поздоровавшись.
— Знаешь, Леонид Платонович, радость — сын надумал жениться. Дернул я немножко шампанского.
— Эт-то можно. Когда свадьба?
— Да вот совет еще держим.
— Скажешь — прилечу. Надеру Андрюхе уши. Ишь, подлец, вырос!.. Ну, так я вот что звоню: подготовь-ка доклад о работе завода. На днях западные «киты» съезжаются — выступишь…
— Леонид Платонович, извини, а что лучше моего завода не нашел?
— Не прибедняйся… Знаю я тебя… Ну, будь здоров! Давай, тяни… Завтра позвони в девять. Сегодня уж ругаться не буду… Будь здоров, еще раз! Привет ребятам!..
В комнате стол уже отодвинули. Федоровна катала по столу хлебный шарик и отрешенно смотрела на блеск хрустальной вазы. Молодые танцевали. Владька менял ленты на магнитофоне.
— Привет вам, сыны, от Леонида Платоновича. На свадьбу прилетит. Драть вам уши обоим… Ну, Федоровна, давай еще по одной, да я спать отправлюсь.
Женщина подняла голову с далекими, влажными глазами:
— Давай, батюшка, еще по одной… Жизнь-то как катится, — печально вздохнула. Выпили. Покряхтели и поставили стопки.
— Что ж, Федоровна, на то и жизнь, — сказал он и улыбнулся Ольге, остановившейся у стола. — А давай-ка, сын, заведи вальс!
Кедрин оживился и, не дожидаясь музыки, стремительно повел Ольгу на середину комнаты. А танцевать пошел медленно, мелкими шажками, стараясь меньше кружиться.
— Дед-то, дед-то наш, захмелел! — смеясь шептал Владька Андрею. — Смех, как танцует…
— Тише ты, пусть тряхнет стариной, — сказал Андрей, ловя взглядом счастливую улыбку раскрасневшейся Ольги.
«Батя рад, — подумал он, — женщина появилась в доме. Внук будет. А что еще старику надо, какие радости?»
Был счастлив младший — тем, что удрал от милиции и отец обещает новый мотоцикл. В мыслях Владька уже мчал на нем на водную, мимо Кравцова по ровному бетонному тракту, мчал так, что в ушах гудел ветер.
Счастлив и старший — женится. Оба они думали, что и отец счастлив ими, за них счастлив, и считали, что этого достаточно для него. Им было невдомек, что он еще живет и есть у него своя, какая-то скрытая от всех, необходимая ему жизнь, что его, немолодого, могут полюбить…
Ночью два раза звонил телефон. Кедрин вскакивал, хватал трубку. Кто-то молчал. Он слушал дыхание, приглушенный гомон, спрашивал:
— Анна, это ты, Анна?
Кто-то молчал.
«Это она, — сдерживая дыхание, подумал он, — Аннушка».
Сон ушел. Кедрин кинулся звонить своему главному инженеру:
— Милый, Евгений Иванович, прикатил бы ты ко мне?
— Что-нибудь случилось?
— Сухарь же ты, право, Женя. Ну, какое это имеет значение? Я обняться с тобой хочу.
— Да ведь ночь!
— Извини, Евгений Иванович, а ведь и правда ночь. Ну, спи, спи…
Все уладилось. Выяснились отношения с сыновьями. Остался завод. Все хорошо у Кедрина. Только уехала Анна. Милая, хорошая Анна. Но она приедет. У него снова будет весна. Его весна.
Доски для баньки
Шурочка Осокина, шалая, молодая разведенка, все льнула к Василине. Рядом с этой сутулой, бледнолицей женщиной Шурочка выглядела красавицей.
Но ребята в бригаде ее не баловали. Правда, на все окрики и понукания Шурочка то озорно кривила свои яркие губы да похихикивала, то буянила.
— Шурка-а, не волынь! А ну-к вдарь пару ведер порошочку! — добродушно покрикивал при людях Ефим Зюзин, рослый, чубастый парень в тесной пропотелой гимнастерке.