Она не может означать никого иного, кроме того, кто предал Христа.

Все остальные, причастные к смерти Иисуса, давным-давно обратились во прах, но Иуда уцелел. Его пощадили с намерением.

С этим намерением.

Так мало слов, но каждое подтверждает его худшие опасения по поводу его проклятия. Как только утраченное Евангелие откопают, Иуда должен стремиться вернуть Христа обратно. А ради этого долг Иуды — начать конец света, время огня и крови.

Шелест простыней заставил его обернуться. Она села, столь же прекрасная в свете огня, как и в любом другом свете.

Ее глаза узрели, что держат его пальцы.

— Ты прочел это?

Он глядел в сторону, но чувствовал, как ее взгляд обжигает его.

— Ты читал их все? — спросила она.

Лгать ей он не мог и обернулся к ней.

— Я хотел сберечь их на случай, если ты передумаешь, дабы твой дар не был утрачен для мира.

— Дар? Это не дар. И решать, что с ним делать, только мне. Я верила, что ты — один-единственный человек на свете, способный это понять.

— Я думал, что служу тебе.

— Как? Когда? Сотню лет ты предавал меня.

В свете огня блеснула полоска, оставленная слезой. Она размазала ее тыльной стороной ладони по гладкой щеке. Иуда шел против ее заветных желаний снова и снова. Он прочел в ее взгляде, что прощения за эти проступки не будет.

— Я делал это ради тебя, — прошептал он.

— Ради меня? — В ее голосе зазвенела сталь. — Не ради собственного любопытства?

Ответа на этот вопрос у него не было, так что вместо того он задал встречный вопрос, приподняв листок:

— Когда? Сколько времени потребует исполнение этого пророчества?

— Это лишь пророчество. — Ее лицо было чистой доской, по которой невозможно прочесть ровным счетом ничего. — Одна возможная тень будущего. Это не определенность, не необходимость.

— Это должно произойти, — настаивал Искариот.

Он понял правдивость прорицания, как только прочел ее слова.

Он предал Иисуса.

Теперь он должен предать мир людей.

— Тебе не дано этого знать, — она пересекла комнату, чтобы встать перед ним. — Ты не должен свершать это темное дело, опираясь на мои слова. Ничто в этом мире не решено окончательно. Как и всех людей, Бог наделил тебя свободой воли.

— Моя воля роли не играет. Я должен найти Христово Евангелие. Я должен дать этим событиям ход.

— Пророчество нельзя исполнить насильно! — Голос ее возвысился в столь диковинном для нее гневе. — При всей своей заносчивости даже ты не можешь этого не знать.

Он снова поднял листок в таком же гневе.

— Я вижу это. Я знаю это. Мы должны делать то, ради чего созданы. Я предатель. Ты прорицательница. Разве не воспротивилась ты Богу, не поделившись с ним пророчеством о предательстве Люцифера? Разве не за это ты низвергнута? А теперь хочешь воспротивиться Ему снова!

Она потрясенно воззрилась на него. Он понимал, что высказал вслух величайшее из ее опасений, и хотел бы взять слова обратно.

Слезы засверкали в ее ясных глазах, но она сморгнула их прочь. Отвернулась от него, подняла капюшон плаща, чтобы тот скрыл ее лицо, и выбежала из двери в звездную ночь.

Он ждал, что она вернется к нему, ибо гнев ее преходящ, что удастся вымолить у нее прощение. Но когда взошло утреннее солнце, а Арелла не вернулась, он понял, что она не вернется уже никогда.

Иуда глубоко вдохнул ночной воздух, помня все.

После того как Арелла покинула его, он странствовал по Европе, где много лет провел в расследовании слухов, пересказываемых лишь шепотом, об утерянном Христовом Евангелии. И узнал о другом пророчестве, связанном с книгой, — том, где говорится о священном трио.

Так что искал и его.

Однажды осенним вечером, идя по следу молвы, ходящей среди сангвинистов, он отыскал графиню Элисабету Батори — ученую женщину, состоящую замужем за могучим воином и связанную с рыцарем Христовым.