Он знал, что должен сделать.

Взявшись за флягу, откупорил ее и осушил все содержимое одним долгим глотком. Пламень крови Христовой не оставит места для сомнений. Святость обожгла горло и взорвалась внутри него, выжигая все без остатка, даже самое пустоту, зиявшую в нем мгновение назад.

Снова впившись пальцами в крест, Рун закрыл глаза и ждал, когда нахлынет наказание. Цена Христова благословения — пережить один из тягчайших грехов.

Но что священная кровь покажет ему сейчас?

Что может быть достаточно сильным, чтобы сравниться с грехом, затаившимся в его душе?

Когда луна поднялась повыше. Рун перекрестился и переступил порог трактира. Это единственное место общественных собраний в крохотной деревушке, славящейся великолепным медом. Войдя, он ноздрями ощутил вонь медовой браги, мешающуюся с железистым запахом пролитой крови.

Здесь был стригой. Здесь убивал стригой.

Прислужница — тощая, покрытая ранами — распростерлась на грязном полу рядом с корпулентным трактирщиком. Сердца в их грудных клетках не издавали ни звука. Они мертвы, такими и останутся.

Под подошвами сапог хрустела битая посуда.

Отблески пламени играли на его серебряном клинке. Владению этим оружием вкупе со многими другими Руна обучил Бернард, готовя его к первой миссии в качестве сангвиниста. Минул уже год с того дня, когда Корца лишился собственной души, застигнутый стригоями, напавшими на него у могилы сестры.

Сегодня он должен начать возвращать свое.

Бернард повелел ему отыскать вурдалака, изводящего здешнюю деревню. Приблудный стригой объявился всего несколько дней назад, но уже погубил четыре души. Руну надлежит либо обратить его пагубные вожделения к святости, как Бернард поступил с ним самим, либо истребить чудище.

Скрип привлек его внимание к углу, где стол из грубо обтесанных досок был придвинут к стене. Острый взор Руна углядел силуэт во мраке под ним.

Там скорчился стригой, которого он ищет.

И еще один звук достиг его ушей.

Всхлипывание.

Одним скачком Рун одолел расстояние до стола, выдернул упыря одной рукой и швырнул через всю комнату. А другой рукой поднес лезвие к грязному белому горлу.

Дитяти.

На него, широко распахнув глаза, глядел отрок лет десяти-одиннадцати с короткими каштановыми волосами, подстриженными любящей рукой. Грязные ладошки обхватили голые костлявые коленки. На чумазых щеках потеки слез, но подбородок замаран в крови.

Рун не осмелился выказать ни намека на жалость. Слишком уж многие сангвинисты заплатили жизнью за то, что недооценивали своих противников. За невинным юным лицом нередко таится матерый убийца, промышлявший этим ремеслом не одну сотню лет. Рун напомнил себе об этом, но дитя казалось безобидным, скорее даже заслуживающим сострадания.

Рун мельком глянул на трупы на полу, напоминая себе, что не стоит обманываться. Отрок далеко не безобиден.

Он развернул паренька, обхватив поперек груди и прижав руки к туловищу, и подтащил к очагу. Над грубой деревянной каминной доской висело зеркало.

Отражение показало, что отрок затих в его хватке и не сопротивляется.

Несчастные карие глаза встретились в зеркале с его взглядом.

— Почему я чудище? — спросили детские губы.

Неожиданный вопрос поставил Руна в тупик, но он отыскал силы в том, чему научился от Бернарда.

— Ибо ты согрешил.

— Но я не грешил, а коли и грешил, то не по своей воле. Я был хорошим мальчиком. Чудище влезло в мое окно среди ночи. Оно меня укусило. И заставило пить свою кровь, а потом удрало. Я не просил об этом. Я отбивался от него, отбивался что было сил.

Рун вспомнил, как и сам поначалу отбивался от стригоя, похитившего его душу, и как в конце концов сдался, приняв предложенное упоение.

— Есть способ остановить зло — снова служа Богу.

— Зачем же мне служить богу, каковой попустил, чтобы сие постигло меня?

Отрок выглядел не разгневанным, а лишь любознательным.

— Ты можешь обратить сие проклятие в дар, — увещевал Рун. — Ты можешь послужить Христу. Ты можешь поддерживать себя, вкушая Его святую кровь, а не кровь людей.

Взгляд дитяти обратился к трупам на полу.