— Вот первое твое дело: я хочу знать, сколько всего купцов на Руси торгует лесом, пенькой, воском и березовым дегтем. С именами да указаниями, кто и в каком городе. Вторым твоим делом будет по возможности вызнать, где они свой товар берут.

Покосившись на первого из стряпчих (причем во всех смыслах) и немного поразмышляв, десятилетний отрок добавил еще два сопутствующих задания:

— Если же по службе своей столкнешься ты с человеком, коий имеет голову светлую и может стать розмыслом, обязательно отпиши о нем. Так же, если где услышишь ты про травниц-лекарок, должно тебе узнать про них все возможное. Но только так, чтобы не спугнуть их с места, и не учинить им никакого утеснения либо разору.

Немного помолчав, царевич Димитрий разрешил:

— Спрашивай.

— Государь-наследник, что первое, что второе дело немало серебра потребует, и еще больше времени.

— О том, где взять серебро, тебе скажет брат твой Егорий. А время… Оно у тебя есть. Только не вздумай все делать самолично — подыщи себе в подручники людишек расторопных да сметливых, вот их и гоняй.

Лихорадочные размышления Спиридона (столько всего навалилось, да сразу!) не остались незамеченными:

— До дня воскресного помысли над заданиями моими, а в понедельник явись на доклад. Ступай.

Вновь поклонившись, два брата смогли пронаблюдать, как их юный господин скорым шагом направился в Чудов монастырь.

— Никак, к владыке Макарию поспешает?

— К нему.

Колычевы одновременно перекрестились, так же дружно вернули шапки на головы, после чего Спиридон невольно потер лоб.

— Интересно, с чего бы сам на себя доносить стал… Да что за черт!.. Егорка, глянь, что у меня там за докука образовалась? Чирей какой, штоль, растет?

Младший брат как-то странно вздохнул, одновременно выискивая взглядом что-то по сторонам. Найдя же, сразу потащил его с собой — к обыкновенной бочке с водой.

— Глянь-ка на себя.

— Да что я тебе, баба какая?.. Ух ты ж ети!!!

В едва колеблющейся водной глади, кроме синего неба и плывущих по нему белопенных облаков отразилось и бородатое «личико» изрядной ширины — на лбу которого слабо алели тонкие линии, складывающиеся в православный крест.

— Ээ… Это как?.. Меня чего, как того черкеса, а?

— Ты давай не путай!!! Это вору тому было в наказание, а нам — в награду, отличая от иных прочих!.. Приболеет кто из семьи, государь его и со смертного ложа подымет, от врагов да недоброжелателей оградит, а со временем за службу верную и род наш в дворянское или даже боярское достоинство возведет. Тебе мало?

Вдруг Егор осекся и с легким подозрением (легчайшим, почти даже и незаметным) протянул:

— Или ты заповеданное тебе нарушать думаешь?

— Да окстись, брате, даже и в мыслях не было! О, вон и знак пропал…

Умывшись из той же самой бочки, Спиридон утерся шапкой, после чего ее же и одел.

— Не пропал. Вот как утворишь что не по слову Димитрия Ивановича, так он сызнова и проявится.

— Да понял я уже, понял. Что все нудишь и нудишь!

— Лучше я сейчас, чем вон они напомнят.

Глянув в сторону служивых Разбойного приказа, как раз вышедших подышать свежим воздухом, старший в семье Колычевых молча согласился. Да он и так все понимал, просто натуру свою тешил.

— Пошли-ка, брат, лучше в приказную избу. Страсть как хочется новый кафтан примерить! Кстати, а расскажи-ка ты мне, друг мой ситный, где же это можно серебришком разжиться? Небось, к казначейским дьякам на поклон придется идти?

Покрутив головой по сторонам в поисках излишне чутких ушей, Егор, улыбнулся в ответ:

— Да понимаешь, есть в Москве один купчина Суровского ряду…

— За Москвой остаются доглядывать боярин и князь Иван Бельский, да боярин Василий Захарьев-Юрьев, да боярин и князь Василий Глинский!..

Названные великим князем тут же встали и с довольными улыбками поклонились. Потому что беречь первопрестольную от врагов и пожаров в отсутствие державного владыки не только большая ответственность, но и большая честь!.. Опять же, теперь им не надо мерзнуть в зимнем походе на Литву… Тем временем, племянник царя окинул взглядом сидевших на широких лавках бояр, выискивая среди них желающих что-то сказать напоследок. Затем с теми же целями поглядел на стоящих отдельной кучкой окольничих, думных дьяков и писцов — и выждав мгновение-другое для пущей верности, огласил формулу завершения:

— Великий государь решил, и Дума боярская на том приговорила!

Звучный голос боярина Бельского заполнил всю Грановитую палату, отразился легким эхом от стен и угас в шорохе одежд поспешно вздымающих себя на ноги бояр. Поклонившись, набольшие люди царства Московского неспешно пошли на выход, перешептываясь или даже вовсе тихо разговаривая — а к трону тем временем подскочил служка с особой подушечкой. Затаив дыхание, подставил ее под скипетр в царской руке, а когда державная регалия улеглась на мягкое ложе, он тут же понес ее в казну, дабы укрыть в особо крепком сундуке. А чтобы носильщик не заблудился по дороге, к нему сзади пристроилась в сопровождающие пара рынд. Вслед за скипетром уплыла на подушке шапка Мономахова, затем большой золотой крест, после чего закончились как регалии, так и те, кто их уносил и охранял — оставив государя и его наследника вдвоем в большой палате.