Шрифт:
– В обнаженном виде? – Люк улыбнулся. – Я бы сам не против получить такую «музу».
– Я – единственная обнаженная муза, которую ты будешь лицезреть еще долгое время.
Люк почему-то хмуро посмотрел на сковородку с омлетом, что озадачило Рио, пока она не вспомнила, что именно сказала.
Ой. Он не хотел, чтобы она заявляла на него права. Конечно.
– Эй, все в порядке, – небрежно произнесла она, делая вид, что ее сердце не раскалывается, как яичная скорлупа, которую маг только что бросил в раковину.
Брошенная, выкинутая.
Как мусор в мусоропровод.
Рио заставила себя вымученно улыбнуться:
– Никаких ожиданий, так точно? Ты можешь раздеваться перед всеми, если хочешь.
Люк так быстро обошел стол, что Рио не заметила его движений, а маг уже обхватил ее за талию и поднял в воздух.
– Даже не думай об этом. Никто, кроме меня, тебя голой не увидит. Понятно?
Что-то дикое и примитивное уставилось из глубины его глаз, и Рио инстинктивно знала, что ей надо очень осторожно обращаться с Люком, пока он не сдержит тьму, что всегда его мучила.
Так что Рио наклонилась и поцеловала любимого. Это был сладкий соблазнительный поцелуй; она покусывала губы Люка, пока он не открыл рот, а затем нежно лизала и пробовала на вкус, пока маг не склонил голову, отвечая с той же дикой страстью, которую показал прошлой ночью.
Когда он наконец отстранился, его лицо приняло угрюмое выражение, словно у него были какие-то плохие новости, но он понятия не имел, как их преподнести. Или, может…
– Люк, – начала Рио, осторожно подбирая слова, – кажется, я услышала немного твоих мыслей. Ты случайно не думаешь о том, что нужно мне рассказать плохие новости?
Его глаза слегка расширились, но он не был ни слишком удивлен, ни разозлен ее словами.
– Мне нужно рассказать тебе о моем проклятии, Рио. Обо всем, и дать тебе возможность уйти прочь и никогда больше не встречать меня, как бы мне не противела эта мысль.
Повалил дым, и Люк выругался и бросился спасать омлет, а Рио в одиночестве смотрела, как ее жизнь, ее планы и ее сердце разбиваются вдребезги. Она была в его постели всю ночь, даря свое тело и душу, и они даже не позавтракали, а он уже готов сказать «прощай!». Рио как в тумане прошла по комнате к выходу, а затем стояла под дождем, роняя слезы.
ГЛАВА 17
Люк схватил сковородку и обжег руку – и поделом. Он выключил плиту, чтобы не спалить дом дотла, и бросился за Рио, но ее уже и след простыл, даже запаха не осталось. А маг все никак не мог забыть шок и боль, исказившие лицо Рио, когда на нее обрушилась ужасная новость.
Люк поднял лицо к струям холодного дождя и с горечью пожелал хоть на мгновение стать тем, кто умеет на словах выражать свои чувства. Но ген красноречия, присущий его наследившим в истории родственникам, магу не передался. Он не мог объясниться с любимой женщиной, потому что делать такое прежде ему не доводилось.
Люк никогда не испытывал ничего подобного – даже подумать не мог о влюбленности, а теперь, когда это случилось, у него под рукой не оказалось карты, способной провести, показать правильный путь. Маг отлично умел отдавать приказы. Особенно хорошо ему удавалось убеждать людей оставить его в покое.
Сотрудничество никогда не было его фишкой – Люк просто поджигал все, что раздражало, и любого, кто того заслуживал. И теперь невольно поссорился с самой невероятной женщиной из всех, кого знал.
Позади него на пороге завыла Кит. Ее песня была такой отчаянной, что волоски на затылке встали дыбом, а и так холодная кожа на руках покрылась мурашками.
В одиночестве стоя под дождем, Люк внезапно захохотал как безумец, каким его многие считали. Рио ведь не зря сбежала от них с Кит. Детектив развернулся, вошел в дом и посмотрел на лисичку.
– Мы ведь это заслужили. Ты сказала ей, что не знаешь, на ее ли ты стороне, и она решила, что я попросил ее уйти. Мы не так просто ее потеряли.
Кит снова завыла, но Люк закрыл дверь, заставив лису вернуться на кухню в тепло. Человек и зверь смотрели друг на друга. Оба несчастные, промокшие до нитки и, вероятно, проклинавшие друг друга за нанесенную Рио обиду.
Люк достаточно знал о прошлом любимой, чтобы понимать: его бездумности нет оправданий. Ее родители – кем бы они ни были – бросили малышку в монастыре. И теперь даже бледное подобие дома исчезло, фигурально выражаясь, у нее из-под ног.
Какое же чудесное время сбросить на нее правду о своем проклятии. Люк не мог выбрать худшего момента для дурацкого признания, если бы собирался причинить ей наибольшие страдания.