То есть я знал отчего – я знал, что скоро все кончится. Автобус скоро починят. И мы сядем в этот автобус и закончим путешествие. А потом они сядут в самолет, в свою кривошеюю люфтганзу, и полетят к себе в Дюссельдорф, жить долго и счастливо в сени дубов, лип и каштанов, а мы останемся здесь. Я, Листвянко, Снежана, и Жохова, и баторцы, и остальные, и Лаура Петровна тоже, мы все вернемся в свой городишко и тоже будем как-нибудь перемогаться, ну, в смысле жить-поживать, забрасывать сети, расставлять ловушки в лесу.

И мы с Александрой больше никогда не увидимся. У нее будет другая жизнь, а у меня нет.

Может, еще по скайпу побеседуем пару раз. Про Достоевского. Письмо мне напишет на настоящей бумаге, она наверняка любит писать бумажные письма, настоящими чернилами – чернила, потом промокашка, кажется, так правильно.

Вот так.

Правильно мы, между прочим, сделали, когда не спешили, вообще спешить не надо. Когда мы приблизились к Полелюеву колодцу, то увидели картину, отозвавшуюся в наших сердцах радостным и светлым чувством, картину всеобщего труда и созидания. Трудники усердно и с небывалым воодушевлением копали и уже срыли всю невысокую дамбу.

Руководил процессом Болен, он что-то мычал и указывал лопатой, Жмуркин кивал головой и тоже указывал лопатой. Остальные просто энергично копали. Включая Жохову. Иустинья присутствовала на копе в желтой, можно сказать, фривольной футболке и в джинсах, серо-зеленое платье куда-то делось.

Листвянко, Пятахин, Гаджиев, Герасимов, Лаурыч, Дитер, перемазанные землей и азартные, работали, налегая на лопаты.

На месте дамбы красовалась уже приличная яма, работа спорилась, никто не отлынивал. Глаз радовался. Нам с Александрой покопать не очень удалось, мы пристроились сбоку от Лаурыча, яростно ковырявшегося в земле, и сделали едва по паре копков, как вдруг Кассиус замычал особенно громко.

– Стоп! – приказал Жмуркин.

Копать перестали, уставились на Болена.

Болен подхватил лопату и направился… в лес. Не к месту раскопок, а в лес, в сторону, и все с удивлением стали смотреть на него, а потом и потянулись за ним.

– Зачем же мы тут тогда копали? – с обидой спросила Жохова.

– Труд имеет нравственное значение, – изрекла Герасимова.

Пятахин побежал за Боленом.

Болен неспеша шагал по мху и морщил лоб. И мы тоже морщили лоб, а я заметил за собой, что я ощущаю некоторое волнение. Нет, я не очень надеялся найти котелок с золотыми монетами или сундучок с изумрудами, но все равно… Видимо, в каждом человеке живет стихийный кладоискатель, у меня даже руки вспотели.

Болен продолжал внимательно осматривать местность. Причем он смотрел не только под ноги, но и вокруг, на деревья, на небо, по сторонам, нюхал воздух и облизывался. Стая с уважением наблюдала. Смотрела по сторонам, нюхала воздух, а Пятахин ковырял носком в земле.

И вот Болен остановился. В совершенно непримечательном обычном месте остановился и сделал жест рукой, ну, чтобы мы разошлись в стороны и не мешали. Мы послушно расступились. Кассиус опустился на колени, приложился ухом к земле и стал слушать. А я подумал – как он слушает, если он глухой?

Но Кассиус слушал. Наверное, он, как змея, определял малейшие вибрации, наверное, это чувство у него было обострено в качестве компенсации за отсутствующий слух.

Я поймал себя на том, что тоже задержал дыхание.

А потом Кассиус встал, протер ладони, сделал три шага в сторону и воткнул в землю лезвие.

Почти сразу в воздух со свистом ударил фонтан.

– Опа… – сказал Пятахин.

Фонтан стремительно увеличивался в толщине и в мощи, через несколько секунд он вырос, наверное, до трех метров. Как гейзер, вспомнил я, на Камчатке такие же в небо лупят.

– На всех хватит, – прошептал Пятахин. – На всех точно…

Упьемся, будем здоровы и счастливы. Однако мы отчего-то стояли в нерешительности, не торопились пить воду. Потому что она как-то очень чистой лично мне не казалась, напротив, я ясно видел, как из-под земли била довольно-таки мутная и грязноватая субстанция.

Рядом упал слиток золота, так, во всяком случае, мне почудилось. Тяжелый, упругий. Я потянулся к нему, но слиток шевельнулся, и я вдруг понял, что это не золото.

Это была рыба. Карась. Короткий, круглый, с золотой чешуей и с красноватыми плавниками, карась прыгал по синеватому мху. Видимо, его вытянуло из Полелюевого колодца и выбросило через получившийся сифон.

И еще карась.

А потом они стали падать один за одним, и через минуту их вокруг было уже много.

– Рыбий дождь… – потрясенно протянула Александра.

– У нас такое повсеместно, – равнодушно ответил я. – Это Россия, детка, я тебя предупреждал.

– Первый раз такое вижу, – сказал Жмуркин.

Фонтан вздохнул и резко уменьшился, почти втянулся под землю, Караси подпрыгивали.

Мы молчали.

Жохова очнулась первой.

– Они же задохнутся! – воскликнула она. – Задохнутся!