— Как зовут твоего парня?

— Ник Амброзетти.

— Ага, помню. Огнестрельные раны. Мы отправили его в палату. Так, и что он?

Майкл только сейчас понял, что никто не удосужился сообщить Филу Кинцеру, что сталось с его пациентом.

— Умер. Сегодня утром.

Кинцер поджал губы:

— Умер? Как, черт побери, это случилось?

— Не знаю. Мне ведь сообщили, что операция прошла успешно.

— Так оно и было, черт бы их всех побрал! — возмутился он. — Кто его лечащий врач?

— Я думал, что вы.

— Нет, не я. Я только вынул из него пули. Как только его вывезли из операционной, он перестал быть моим пациентом. Я узнаю, кого назначили его лечащим врачом. Сейчас же позвоню. Подождите меня здесь.

Кинцер вернулся через пару минут:

— Вы правы, ваш друг действительно сыграл в ящик.

— Вы узнали, отчего он умер?

— У тех, кто лечил его, закончилось время дежурства. Никого нет.

— А что записано в его больничной карточке?

— Сейчас получить ее никак невозможно. Лучше всего спросить о причине смерти Амброзетти его лечащего врача. Уж он-то знает, что произошло!

— Вы узнали его имя?

— Узнал. Он из другой больницы. Может быть, он был личным врачом вашего друга?

Кинцер достал ручку, черкнул несколько слов на бланке рецепта и передал его Майклу.

— Его зовут Эд Шэннон. Это имя вам что-нибудь говорит?

— Наверное, ты думаешь, что собственность поделят пополам? По справедливости так оно и должно быть! Но дудки! Она захапает все! Что за дерьмовая жизнь! Что за дерьмовая страна! — Томми Кристофер смотрел на бармена пьяными глазами, ища у него сочувствия.

Бармен, чье имя Томми забыл, пожал плечами:

— Развод — всегда дело убыточное. Доход имеют только адвокаты.

Томми заказал еще одну рюмку бурбона с колой. Он уже давно потерял им счет, но это не имело значения. Самое главное, что в этом салуне, название которого тоже вылетело у него из головы, ему наливали. Во все другие бары Гринич Вилидж он был уже не вхож, успев накуролесить в каждом. Он напивался допьяна, шумел, задирался, в общем, вел себя совершенно невыносимо. Только здешний бармен пока его терпел, потому что Томми давал ему щедрые чаевые.

Все в Вилидже знали Томми Кристофера. А это самое главное. Все они слыхали его песню: «Как только ты уйдешь, мне станет хорошо. До свидания, бэби, и прощай». Это была мелодичная, незабойная песенка, текст которой, как ему казалось, получился лиричным и проникновенным. Было время, когда нельзя было включить «Топ-40» [9] , чтобы не услышать «До свидания и прощай». Ее исполняли Мерв Гриффин и Джонни Карсон.

Томми стал знаменитым. Ни одна из его песен, написанных позже, не могла сравниться с этой по популярности. Он никак не мог понять, почему ему не удавалось сделать еще один хит, но даже сейчас, двадцать лет спустя, люди помнили «До свидания и прощай».

На гребне мимолетного успеха он нажил кучу денег, квартиру на Манхэттене, дом в Малибу, двух жен и троих дочерей. Когда он уладит свои семейные дела, он попробует себя на каком-нибудь новом поприще. Но сейчас он пил. Впрочем, пил он с конца шестидесятых. Пагубное пристрастие отразилось на его внешности. Он стал толстым, черты его лица расплылись, и Томми начал подумывать, не отпустить ли ему бороду.

Он не видел этой женщины, пока она не оседлала стул рядом с ним. Когда он повернулся, чтобы рассмотреть ее, она улыбнулась, и это показалось ему интересным.

У нее были черные цыганские глаза, длинные, блестящие, черные волосы и великолепное тело, едва прикрытое черным платьем, достаточно скромным спереди и оставлявшим открытыми всю спину и половину того, что находится ниже. Чертовски забавно!

— Я Томми Кристофер, — сказал он, не сомневаясь, что она слышала о нем. Но его постигло разочарование — имя его прозвучало для нее пустым звуком.

— Привет, Томми. Меня зовут Дана Форест. — Она говорила с едва заметным европейским акцентом, что показалось Кристоферу очень милым.

Она протянула руку, и он наклонился, чтобы поцеловать ее.

— У тебя прекрасная улыбка, детка. Позволь мне тебя угостить.

— Белое вино, пожалуйста.

Он принялся рассказывать ей о своих бракоразводных проблемах. Ни о чем другом он говорить не мог.

— Как тебе нравится? Я содержал эту женщину в течение девяти лет, а теперь она возымела право на мой дом и половину дохода от моей издательской компании. К тому же дети остаются с ней. То, что она делает, — преступление.