Аня за годы работы на московских рынках хорошо узнала торговцев с Кавказа, она их не только ненавидела, кое-какие качества джигитов не могли не вызывать восхищения. Восхищала их способность умело организовывать торговлю, нигде не учась науке маркетинга, они интуитивно чувствовали и почти всегда угадывали, когда и какой товар будет пользоваться спросом там-то и тогда-то. Благодаря этому, ну и, конечно, помощи своих земляков из уголовного мира, они без особого шума и суеты, последовательно подмяли под себя все без исключения продовольственные рынки Москвы… и почти всей России. Ну, а унижать они любили и умели. О с какой бы радостью эти джигиты все скопом сейчас бы накинулись на эту неспешно прогуливающуюся гордячку, сорвали бы с неё эту тоненькую кофтёнку, через которую круто проступают большие груди, эту юбчонку, разложили бы на прилавке это роскошное, холёное тело и, обязательно предварительно сорвав, затоптав крестик, все, начиная от взрослых и кончая подростками по очереди, по старшинству, они ведь очень уважают старших… своих старших. О, с каким бы удовольствием они бы опустили престиж столь ненавистного им народа, и подняли свой. Но, увы, здесь не Баку, не Махачкала, даже не Нальчик, и не Майкоп, не могут этого позволить здесь себе джигиты, только и остаётся зубами скрипеть, потом обливаться, да поправлять топорщащиеся спереди штаны.

Ну, так вы ответите мне, почём ваша картошка? – с налётом повелительного нетерпения переспросила женщина.

– Пятнадцать рублей, липецкая, – наконец смогла ответить Аня, одновременно убирая со лба потную прядь.

Женщина неторопливым жестом сняла очки, зацепила их дужкой за кармашек на кофточке, и из своей небольшой, такой же белой, как и одежда, сумочки достала целлофановый пакет. Она купила два килограмма молодой картошки, причём отбирала, бракуя едва не каждую вторую…

– Вот, пожалуйста, черничка, прямо из лесу, сам собирал, для поддержания зрения лучшее средство, – вскочил со своего ящика дачник, обращаясь к отходящей от Ани покупательнице.

– Она у вас откуда, – покупательница остановилась возле соседа Ани.

– С Шатуры, экологически самый чистый район Подмосковья, с готовностью ответил дачник.

– А по радио передавали, что вся черника в Москву завезена из областей, где осело чернобыльское облако, – лукаво улыбаясь, подначила разборчивая покупательница.

– Да что вы… я могу сертификат проверки предъявить, двадцать шесть рублей за него заплатил! – защищал свой товар дачник.

– Нет уж, спасибо, я на зрение пока не жалуюсь, – женщина так же неспешно, скользя глазами по прилавку, прошла в сторону Зары.

По её рассеянному взгляду нетрудно было догадаться, что зелень она покупать не собиралась, не смотрела она и на Зару, видимо демонстративно, как и на всех прочих торгующих на рынке кавказцев.

– Пэтрушка… укроп, – негромко, на всякий случай процедила сквозь зубы Зара, когда покупательница поравнялась с ней.

Зара ненавидела всех «белых» женщин. Ненавидела за то, что те могут многое, что не может она, одеваться во что хотят, смеяться когда хотят, разговаривать громко, не боясь окрика, за то что при желании могут «пилить» своих мужчин, ругать, а некоторые даже бить, не опасаясь быть избитыми в ответ. Она, как и все воспитанные в строгости мусульманские женщины всего этого не могла, не имела права. Видя множество нищих «гяурок», она считала их нищету справедливым наказанием за ту вольность, свободу. Так же она воспринимала, унижения, которым подвергались работавшие у них и других кавказцев украинки. Правда, вместе с тем она считала, что её правоверные сыновья оскверняются об их нечестивые тела. Она привыкла видеть их бедных и бесправных… Но стоящая сейчас перед ней явно не была, ни униженной, ни бедной, ни больной, к тому же так бессовестно оголилась. Женщина должна стыдиться, закрывать свое тело и даже по возможности лицо. Так её воспитывали с детства, воспитывали даже в годы её молодости, когда мусульман в безбожном СССР пытались воспитывать в духе веры в Партию, а не в Аллаха. Аллах наказал тех воспитателей, лишив их разума и воли, отнял у них власть над людьми. Так почему же он не накажет эту бесстыжую, не накажет всех других, кто приходит на рынок с голыми руками, ногами, спинами, животами, бессовестно соблазняя мужчин, почему не накажет, так же как всех этих хохлушек, как эту проклятую Аньку, чтобы и у этой не было ни денег, ни мужа, чтобы и она не трясла здесь своим кормленым телом, а была вынуждена так же как все эти твари вымаливать кусок хлеба, чтобы и она пахла не духами, а потом!?

Аня успела настолько хорошо узнать Зару, что легко разгадала те мысли, таящиеся в глубине её бездонных тёмных как южная ночь глаз, читающиеся по нервному изменению рисунка морщин и складок рано состарившегося лица.

Женщина остановилась, теребя висящие на её грудном кармашке очки. Они секунд десять смотрели друг другу в глаза.

– Почём петрушка!? – женщина не отводя глаз, спросила неожиданно резко.

– Четырэ рубла, – так же резко ответила Зара и между ними, бело-золотистой, бархатно-кожей, благоухающей покупательницей и тёмно-зловонной, морщинистой торговкой сразу обозначилось напряжение.

– Что… эти три былинки стоят целых четыре рубля!? – покупательница с каким-то удовольствием вступила в перепалку, через загар на её упругих щеках всё сильнее проступал румянец, пухлые, слегка накрашенные губы злобно кривились.

– Если ты такая бэдная, я тэбэ за тры отдам, – зловеще усмехнулась Зара. – Уступлу, если ты пять пуков возьмёшь… за пятнадцат уступлу.

– За пять твоих поганых пуков, я больше чем десять своих рублей не дам!

– За дэсят!? – Заре как будто стало не хватать воздуха. Она схватилась рукой за шею и открыв рот судорожно дышала, сверкая россыпью золотых зубов.

– Разве это петрушка!? – покупательница пренебрежительно, двумя пальцами с наманикюренными ногтями, словно неприятное насекомое взяла пучок, лежавший на прилавке.

– Не беры… уберы свои руки… я тэбэ ничего не продам… я лучше сгною всё, а тэбэ нэ продам! – Зара уже просто кричала, в то время как её лицо искажали гримасы боли.

На крик матери бежал Рауф. Другие покупатели, видя, что грядёт какая-то заваруха, торопливо отходили подальше от эпицентра скандала. Напротив, кавказцы с хмурыми лицами подтягивались со всех сторон. Так, что на подмогу женщине, случай чего, мог прийти, разве что один дачник – другие русские мужчины как-то моментально «рассосались». Дачник же, видя, что дело запахло «керосином» повернулся к Ане и быстро зашептал ей: