— Значит, нервничает твое подсознание.

— Ладно, хватит. — Роуан обследовала верхушку парашюта, сетку, отметила расползшийся шов, прикрепила ярлык. — Наверное, я должна позвонить папе. Он услышит от других и разволнуется.

— Я только что поговорил с ним. Мы все обсудили.

— Он здесь? Почему он не…

— Я ему позвонил.

Роуан резко развернулась.

— Что ты сделал? Какого дьявола ты обсуждаешь мои дела с моим отцом за моей спиной?

— Это называется мужская дружба. Тебе не понять. Я верю в равенство полов, в равную плату за равный труд и в то, что когда-нибудь — надеюсь, позже, чем раньше, — подходящая женщина станет лидером свободного мира. Но тебе не понять ритуалов мужской дружбы, как и мужчинам не понять, почему большинство женщин одержимы туфлями и прочей обувью.

— Я не одержима туфлями, поэтому не переводи это в культурную или… или в гендерную плоскость.

— У тебя три пары летных ботинок. Двух было бы вполне достаточно. У тебя четыре пары кроссовок, хотя опять же с лихвой хватило бы двух.

— Прежде чем выбросить первую пару, я начинаю разнашивать третью, чтобы не натереть ноги. И у меня четыре пары кроссовок, потому что… черт… ты пытаешься отвлечь меня от главного!

— Да, но я еще не закончил. У тебя две пары турботинок, три пары босоножек и три пары очень сексуальных лодочек на шпильках. И это только здесь, на базе. Одному богу известно, сколько еще обуви таится в твоем домашнем шкафу.

— Ты ведешь учет моей обуви? И ты еще говоришь об одержимости?

— Я просто наблюдателен. Лукас просил тебя позвонить, когда освободишься, а если он в это время будет летать, оставить текстовое или голосовое сообщение. Вечером он приедет. И он рад, что я тебя прикрываю. А тебе придется прикрывать меня, не возражаешь?

Она не успела его отчитать и вздохнула.

— Да. Ты победил своим здравым смыслом и обличительной речью об обуви. Которой я не одержима.

— У тебя еще куча сережек, и ни одни из них ты обычно не носишь. Но это мы обсудим в другой раз.

— Уйди, пожалуйста. Поизучай что-нибудь.

— Ты могла бы поучить меня укладывать парашюты. Я хочу получить сертификат.

— Может быть. Возвращайся через час, и мы… — Взвыла сирена. — Урок отменяется. Я иду в диспетчерскую.

— Я тебя провожу. Держи.

Галл протянул ей бейсболку и солнечные очки, а в ответ на ее хмурый взгляд просто надел свои.

— Что это?

— Маскировка, — ухмыльнулся он. — Приказ Доби. Подчинимся, а то он закажет в Интернете фальшивые усы и клоунские носы.

Роуан закатила глаза, но надела очки и бейсболку.

— И что? Мы теперь близнецы? Где твои титьки?

— На тебе. И должен сказать, отлично на тебе смотрятся.

— Согласна, но пусть все перестанут волноваться обо мне и выполняют свою работу.

В четыре часа пополудни она прыгала в огонь, выполняя свою.

Июль зажигал по всему западу. Монтана, Айдахо, Колорадо, Калифорния, Дакота, Нью-Мексико изнывали от жары и молили о дождях. Хватало вспышки молнии, малейшей человеческой небрежности, чтобы искры, подхваченные порывами ветра, превращались в пожары.

Восемнадцать суток подряд пожарные-парашютисты, растерявшие все накопленные за зиму жировые запасы, прыгали в горящие леса и боролись с огнем в каньонах, горах и лесах. Боль, изнеможение, травмы, реки соленого пота… Под непрерывным градом огненных ядер, легко преодолевавших с таким трудом возведенные преграды, некогда было думать о чем-то постороннем, даже о безуспешной охоте на Лео Брейкмена, которая шла уже третью неделю.

Зули — и среди них Роуан — пробивались вверх по склону горы Блэкмор с отчаянием смертников, брошенных в самое пекло. Огонь метался над землей и огненными змеями обвивал стволы. Люди валили горящие деревья, спиливали и срубали нижние ветви, пытаясь остановить огненный фронт, не допустить верховых пожаров. Не дать ведьме победить.

Взглянув на подбежавшего Галла, Ро сдернула бандану, залила парой глотков воды пожар, бушующий в горле.

— Полоса держится. — Галл ткнул большим пальцем себе за плечо. — Несколько головешек перелетели, но мы дружно на них пописали. Гиббонз отправит пару человек следить за мелочовкой, а остальных пришлет к тебе.

— Выгодная сделка. — Роуан цедила воду, подсчитывая мелькающие в дыму желтые рубахи и шлемы, озаренные всплесками пламени ожесточенные, усталые лица. В этот миг Ро любила их с фанатизмом почти что религиозным. Любила их всех, каждую черточку, каждую мозоль, каждый ожог.

— Лучшая работа на свете, — прохрипела она.

— Если любишь голодать, потеть и дышать дымом, — согласился Галл.

Ухмыльнувшись, Роуан вскинула на плечо топор-мотыгу.

— А кто не любит? Пошли наверх. Надо бы расширить полосу… — Ро осеклась, схватила Галла за локоть.

Вихрь пламени, вырвавшийся из огненной стены и подхваченный ветром, взвился вверх на добрую сотню футов и с леденящим душу воплем выдернул два дерева, дохнул жаром в лицо.

— Огненный дьявол. Бежим! — Ро выхватила рацию и, следя за огненным вихрем, закричала: — Наверх. Все наверх! Пошевеливайтесь! Гиббонз, огненный дьявол на южном фланге. Не подходить.