Чувствовал ли он просто желание?

Нет, вы ангелы добродетели, вы же это знаете, это не так! Это не было желанием, ибо никогда более чистый взгляд не падал на более запачканное тело.

Так что же это было?

Молодой человек положил на лоб ладонь, стараясь заставить мозг думать. Другую руку он положил на сердце, чтобы помешать ему биться. Но мозг и сердце его пели в унисон гимн первой чистой и возвышенной любви, и у него хватило сил выслушать этот гимн.

– О! Так это – любовь! – сказал он, уронив голову на руки.

Да, это была любовь. И была она самой юной, самой ранней, самой невинной, самой чистой любовью, которая только может с опозданием проникнуть в сердце. Это была пылкая симпатия, внезапная нежность к едва раскрывшейся душе. Над их головами пролетела фея лилии, и она украсила лбы этих двух детей самыми белыми из своих цветов.

Знала ли какая-нибудь женщина – да и какими словами можно было бы ей рассказать? – о том немом, загадочном, невысказанном обожании, которым наполняется сердце мужчины в момент первого проявления любви?

Так было с Людовиком.

Его собственное сердце вдруг показалось ему алтарем, его любовь – культом. Всё его прошлое скептика исчезло подобно тому, как в театре исчезает по мановению волшебной палочки и по приказу машиниста сцены декорация, представляющая пустыню.

Он повернулся к будущему и через бело-розовые облачка увидел новый горизонт. И этот горизонт был для него тем же самым, что для матроса, который только что пересек тропики, появление одного из тех пленительных островов Тихого или Индийского океана – Таити или Цейлона – с их высокими деревьями, гигантского размера цветами, глубокой свежестью и терпкими ароматами. Он поднял голову, тряхнул ею, снова оперся на деревянную спинку кровати, как в тот момент, когда Рождественская Роза засыпала, и стал глядеть на девушку с отеческой нежностью.

– Спи, дитя, – прошептал он. – И будь благословенна. Ты вернула меня к жизни!.. Значит, милая голубка, под крылышком своим ты несла любовь в тот день, когда я тебя встретил! А я столько раз проходил мимо тебя, столько раз тебя видел, столько раз глядел на тебя, столько раз сжимал в руке твою ладонь – все это было для меня молчанием или говорилось на непонятном мне языке! И только во сне ты рассказала мне о своей любви… Спи, дорогая девочка загадочного происхождения! Над твоим изголовьем летают ангелы, а я прячусь за их одеяниями, чтобы глядеть на твой сон… Будь же спокойна в той прекрасной стране снов, где ты сейчас находишься: я буду смотреть на тебя только через белую вуаль твоей невинности, и голос мой не потревожит золотой сон твоего сердца.

Так Людовик и провел время в размышлениях с самим собой, которые мы подслушали и которые так гармонируют с нашими размышлениями, до тех пор, пока Рождественская Роза не открыла глаза и не взглянула на него.

Лицо Людовика покрылось румянцем, словно его застали за каким-то дурным поступком. Он чувствовал, что должен был что-то сказать девушке, но язык его не слушался.

– Вы хорошо поспали, Роза? – спросил он.

– «Вы»? – повторила девочка. – Вы сказали мне «вы», мсье Людовик?

Людовик потупился.

– Но почему вы сказали мне «вы»? – продолжала девочка, привыкшая, что все считали ее ребенком и обращались к ней на «ты».

Затем, как бы спрашивая у самой себя, пробормотала:

– Я чем-то вызвала ваше неудовольствие?

– Вы, милое дитя? – воскликнул Людовик, и глаза его наполнились слезами.

– Опять – «вы», – повторила еще раз Рождественская Роза. – Но почему же это вы больше не желаете обращаться со мной на «ты», мсье Людовик?

Людовик смотрел на нее и молчал.

– Мне кажется, что когда ко мне не обращаются на «ты», то на меня сердятся, – продолжала Рождественская Роза. – Вы на меня сердитесь?

– Нет, клянусь вам, нет! – воскликнул Людовик.

– И снова это «вы»! Уверена, что я вас чем-то огорчила, а вы не желаете сказать, чем именно.

– О, нет, ничем абсолютно, дорогая Розочка!

– Ну, уже лучше. Продолжайте.

Людовик постарался сделать свое лицо чуть более серьезным.

– Послушайте, милое дитя, – произнес он.

Услышав слово «послушайте», Рождественская Роза состроила прелестную гримаску, чувствуя, что это слово ввело ее в некое неудобство, причины которого она не смогла бы выразить.

А Людовик продолжал:

– Вы больше уже не ребенок, Роза…

– Я? – удивленно прервала его девушка.

– Или вы перестанете им быть через несколько месяцев, – снова произнес Людовик. – Через несколько месяцев вы станете взрослым человеком, к которому все должны будут относиться с уважением. Так вот, Роза, приличия не позволяют, чтобы молодой человек моего возраста разговаривал с вами так фамильярно, как я обычно с вами разговариваю.

Девочка взглянула на Людовика так наивно и одновременно выразительно, что тот был вынужден опустить глаза.