Этот девичий взгляд ясно вопрошал: «Допускаю, что у вас действительно есть причина не обращаться ко мне больше на «ты». Но действительно ли это та причина, о которой вы говорите? Я в этом сомневаюсь».

Людовик прекрасно понял этот взгляд Рождественской Розы. Понял так хорошо, что снова потупил голову, думая о том, что попадет в крайне неловкое положение, если Рождественская Роза потребует более доходчивых объяснений по поводу изменения формы их отношений.

Но и она, увидев, как он опустил взгляд, почувствовала в сердце что-то новое и незнакомое. Сердце ее сжалось, но сжалось мягко и счастливо.

И тут случилась непонятная штука: произнеся про себя те слова, которые она хотела произнести вслух, Рождественская Роза заметила, что в то время, как Людовик, всегда говоривший ей «ты», перестал вдруг это делать, она, всегда вслух говорившая ему «вы», сказала ему про себя «ты». Это открытие заставило Рождественскую Розу замолчать, задрожать и покраснеть.

Она откинулась на подушку и натянула на глаза один из тех кусочков марли, которые составляли один из самых живописных ее нарядов.

Людовика это очень обеспокоило.

– Я ее огорчил, – подумал он, – и теперь она плачет.

Он встал и с огромной нежностью, которую не поняла эта невинная девочка, подошел к кровати, наклонился над подушкой и нежно произнес:

– Роза, дорогая моя Роза!

На этот голос, проникший в глубину сердца ребенка, она так живо обернулась, что ее прерывистое дыхание смешалось с дыханием Людовика.

Тот попытался было поднять голову, но тут Рождественская Роза, сама не отдавая отчета в том, что делает, инстинктивным движением обхватила обеими руками шею Людовика. Поцеловав молодого человека в горячие губы, она прошептала, как бы отвечая на его слова «Роза, дорогая моя Роза!»:

– Людовик, дорогой мой Людовик!

Затем они оба вскрикнули. Рождественская Роза оттолкнула молодого человека, а тот резко отступил назад.

В этот момент открылась дверь комнаты.

Появился Баболен, крича:

– Слушай, Рождественская Роза, Бабилас убежал из дома, но Броканта его настигла, и теперь ему достанется по первое число!

И тут послышались долетевшие до антресолей Рождественской Розы жалобные крики Бабиласа. Они подтверждали старую пословицу «Кто крепко любит, крепко наказывает!».

В тот же самый день спустя примерно три четверти часа после того, как господин Жакаль и Жибасье расстались на углу улицы Вьей-Эстрапад и Жибасье отправился за Карамель к Барбет, а господин Жакаль уселся в свою карету, достопочтенный господин Жерар, сидя в своем замке Ванвр, был занят чтением газет, в комнату вошел тот же самый лакей, который в момент, когда хозяин его был при смерти, отправился за священником в Ба-Медон и привез с собой брата Доминика. Вошедший в комнату лакей был встречен грубыми словами хозяина: «В чем дело? Почему вы беспокоите меня? Опять какой-нибудь попрошайка?» На что лакей объявил самым торжественным тоном:

– Его Превосходительство командор Триптолем де Мелун, камердинер короля!

Эти слова произвели удивительное действие.

Господин Жерар покраснел от гордости, быстро поднялся, бросил взгляд в коридор, стараясь увидеть издали ту знаменитую личность, о визите которой было объявлено с таким воодушевлением.

И в полумраке коридора он действительно увидел человека высокого роста, худощавого телосложения с белыми волосами, или скорее в завитом парике, в коротких брюках, со шпагой на боку, одетого на французский манер с выпущенным кружевным жабо и с маленьким крестиком в петличке.

– Просите! Просите! – крикнул господин Жерар.

Слуга посторонился, и в гостиную вошел Его Превосходительство командор Триптолем де Мелун, камердинер короля.

– Входите, господин командор! Входите же! – сказал господин Жерар.

Командор сделал два шага вперед, остановился, непринужденно поклонился, едва кивнув головой и подмигивая левым глазом, – короче всеми своими движениями: он повернул голову, чтобы получше рассмотреть господина Жерара, подняв свои золотые очки на лоб, – проявлял ту наивысшую наглость и принимал тот высокомерный вид, которые являлись привилегией дворян из родовитых семейств.

А тем временем господин Жерар, согнувшись вопросительным знаком, ждал, когда же незнакомцу будет угодно объяснить ему причину своего визита.

Командор соблаговолил сделать господину Жерару знак, что тот может поднять голову. После чего достопочтенный филантроп бросился к креслу и пододвинул его к посетителю. Тому не оставалось поэтому ничего, кроме как сесть. И он сел, пригласив господина Жерара последовать его примеру.

Когда хозяин и гость уселись друг напротив друга, командор, не произнеся ни слова, достал из кармашка на животе табакерку и, забыв справиться у господина Жерара, нюхает ли тот табак, взял щепоть и с наслаждением втянул ее носом.