– Пойдем, Купидон, – сказал Жан Робер, беря Людовика под руку.

– До свидания, дорогие мои! – сказал Петрюс с некоторым оттенком грусти в голосе.

– Что с тобой? – спросил Жан Робер, который был менее Людовика занят своими мыслями и поэтому уловил эту грусть приятеля.

– Со мной?.. Ничего.

– Да нет же! Что-то случилось?

– По крайней мере ничего хорошего.

– Ну-ка расскажи.

– Что я могу тебе сказать? Когда объявили о визите дяди, мне показалось, что в воздухе появилось что-то тревожное. Он так редко приходит меня навестить, что при каждом его появлении у меня возникает чувство какого-то беспокойства.

– Черт возьми! – произнес Людовик. – Коли так, я остаюсь, чтобы послужить тебе громоотводом.

– Не стоит… Мне служит громоотводом, дорогой друг, та любовь, которую испытывает ко мне мой дядюшка. Страхи мои глупы, а предчувствия не имеют оснований.

– В таком случае, до вечера. В крайнем случае увидимся завтра, – сказал Людовик.

– А со мной ты увидишься, возможно, еще раньше: я зайду, чтобы сообщить тебе результаты слушания пьесы.

Молодые люди попрощались с Петрюсом. Спустившись вниз, Жан Робер сел в свое тильбюри и предложил Людовику подбросить его в любое место. Но молодой врач отказался, сославшись на то, что ему надо было размять ноги.

И пока Жан Робер катил по площади Обсерватории, Людовик прошел по бульварам до заставы Ада и, продолжая оставаться в задумчивости, углубился в лес Верьер, где мы и оставим его в одиночестве, поскольку нам кажется, что он особенно нуждается в этом. Да к тому же нас ждут Петрюс и его дядюшка.

Генерал Эрбель очень редко заходил к племяннику. Но следует отдать ему должное, что всякий раз, когда он его навещал, то читал ему нравоучения, чаще всего иронически.

В последний раз генерал навестил племянника месяца четыре, а то и пять тому назад. То есть не был у него примерно с того времени, когда в жизни Петрюса произошла огромная перемена. А посему, войдя к племяннику, он сначала удивился, а потом и поразился.

Когда он был здесь в последний раз, дом продолжал еще оставаться тем же, каким был и в первое посещение. Другими словами, это был чистенький домик с мощеным двориком, украшенным лежавшей посредине кучей навоза для услады пяти-шести кур и петуха, который, стоя на самой вершине, приветствовал генерала самой пронзительной из своих песен, и клеткой для кроликов, кормившихся остатками салата и капусты со столов всех жильцов, которые были рады отдать излишки пищи этим животным, появлявшимся в праздничные дни в качестве вкусного жаркого на столе привратницы.

В этом квартале Парижа, со всех сторон окруженном деревьями, домик, где проживал художник, представлял собой скорее деревенскую хижину, нежели городское жилище.

Но, будучи простым и чистеньким, изолированным от других, он казался генералу самым надежным убежищем, самым спокойным местом проживания, которое только может пожелать труженик.

А теперь первое, что поразило и очень удивило графа Эрбеля, было то, что после того, как он постучал деревянным молотком в свежевыкрашенную дверь, ему открыл слуга в ливрее того же цвета, который носили его собственные слуги, то есть в ливрее слуг семьи Куртенэ. Слуга представился и осведомился:

– Что вам угодно, мсье?

– Как это, что мне угодно, мошенник? – спросил граф, испепеляя лакея взглядом с головы до ног. – Мне угодно увидеть племянника. Именно за этим я сюда и прибыл.

– А! В таком случае вы – генерал граф Эрбель? – спросил с поклоном слуга.

– Естественно, я – генерал граф Эрбель, – повторил генерал ворчливо. – Я ведь тебе сказал, что прибыл для того, чтобы повидаться с племянником. А у него, насколько мне известно, другого дяди, кроме меня, нет.

– Я немедленно доложу о вас хозяину, – сказал слуга.

– Он один? – спросил генерал, вставляя монокль для того, чтобы получше рассмотреть двор, посыпанный речным песком. Раньше двор был посыпан галькой.

– Нет, господин граф, он не один.

– С женщиной? – спросил генерал.

– С друзьями. У него мсье Жан Робер и мсье Людовик.

– Так, так, так! Скажите ему, что я прибыл и что скоро поднимусь к нему. А пока я хочу осмотреть дом. Мне кажется, что здесь стало очень мило.

Слуга, как мы уже говорили, поднялся в мастерскую и доложил Петрюсу о визите дяди.

Оставшись в одиночестве, генерал смог рассмотреть и оценить различные изменения к лучшему, которые претерпели дом и двор племянника, или скорее дом, где жил племянник.

– Ого! – сказал он самому себе. – Хозяин Петрюса, как мне кажется, украсил свою хижину: там, где была куча навоза, теперь растут редкие цветы. На месте крольчатника теперь стоит вольера с зелеными попугайчиками, белыми павлинами и черными лебедями. Где раньше был простой сарай, теперь конюшня и каретная… А, честное слово, упряжь-то, оказывается, в отличном состоянии.