Нотариус снова моментально обогнал его и схватился за ручку замка.

– Мсье Конрад, – взмолился он, – ради памяти вашего отца, который был моим другом, пощадите мою честь!

Произнес он эти слова таким тихим голосом, что их едва можно было услышать.

Сальватор был непоколебим.

– Ну-ка, дайте мне пройти, – сказал он.

– Еще одно только слово, – сказал нотариус. – Если вы откроете эту дверь с такими ужасными намерениями, через нее войдет сюда не только гражданская, но и самая настоящая смерть. Предупреждаю вас, что я не только не смогу пережить позора, но и не стану его дожидаться: я немедленно после вашего ухода пущу себе пулю в лоб.

– Вы? – произнес Сальватор, посмотрев ему в лицо с некоторым вызовом. – Это было бы единственным благородным поступком в вашей жизни, но вы этого никогда не сделаете.

– Я покончу с собой, – сказал нотариус, – а умирая, прихвачу с собой все ваше состояние. А если вы дадите мне время…

– Да вы просто глупец, – ответил Сальватор. – Да разве мой кузен Лоредан де Вальженез не ответит мне за вас, как вы отвечаете за него? Ну, прочь с дороги, кому говорю!

Нотариус рухнул к его ногам, рыдая, обхватил его колени, залил их слезами с криками:

– Пощадите, добрый мой мсье Конрад! Пощадите!

– Прочь, негодяй! – сказал молодой человек, оттолкнув его ногой.

И сделал еще шаг к двери.

– Ладно, я согласен на все! На все, что пожелаете! – вскричал нотариус, ухватив комиссионера за куртку, чтобы не дать тому выйти из комнаты.

Сделал он это очень вовремя: Сальватор уже положил руку на ручку двери.

– Наконец-то! И не без мук, – сказал Сальватор, возвращаясь на свое место у камина, пока нотариус усаживался за свой стол.

Сев в кресло, нотариус тяжело вздохнул и вознамерился было снова впасть в апатию.

Но это нисколько не устраивало Сальватора.

– Тогда поспешим, – сказал он. – Я и так уже много времени потерял на столь пустяшном деле. Располагаете ли вы сейчас указанной суммой или ценностями на эту сумму?

– У меня здесь есть около сотни тысяч франков, – сказал нотариус. – В экю, золотом и банкнотах.

И, открыв ящик стола, достал оттуда сто тысяч франков.

– А остальные четыреста тысяч франков? – спросил Сальватор.

– У меня есть еще на восемьсот тысяч франков ценных бумаг: купоны рент, облигации, акции и т. д. и т. п., – ответил мэтр Баррато.

– Хорошо. У вас есть целый день на то, чтобы обратить эти ценные бумаги в деньги. Но предупреждаю, что вы должны будете вручить мне всю сумму банкнотами по тысяче или по пять тысяч франков, а не мелочью.

– Как вам будет угодно.

– В таком случае пусть все будет в тысячефранковых банкнотах.

– Ладно.

– И разложите пятьсот тысяч франков на десять пачек по пятьдесят тысяч в каждой.

– Все будет сделано так, как вы сказали, – произнес нотариус.

– Хорошо.

– И эти деньги нужны вам?..

– Завтра, к девяти часам утра. Я ведь вам уже говорил…

– Они будут у вас сегодня вечером.

– Это будет еще лучше.

– Куда я должен их доставить?

– На улицу Макон, дом номер 4.

– Не соблаговолите ли сказать, кого мне там спросить? Поскольку я полагаю, что вы живете там не под своим именем: ведь все считают, что вы умерли.

– Спросите комиссионера с улицы Офер мсье Сальватора.

– Мсье, – торжественным голосом произнес нотариус, – обещаю вам, что сегодня в десять вечера я буду у вас.

– О, я в этом и не сомневаюсь! – ответил Сальватор.

– Но могу ли я надеяться, добрый мой мсье Конрад, что после того, как я в точности исполню ваши приказания, мне нечего будет опасаться с вашей стороны?

– Это будет зависеть от вашего поведения, мсье. Я буду поступать так, как поступите вы. Пока я думаю оставить вас в покое: мое состояние находится в слишком надежных руках, чтобы я стал искать ему другое размещение. Таким образом, я временно оставляю вам четыре миллиона девятьсот тысяч франков: пользуйтесь ими, если хотите, но не злоупотребляйте.

– Ах, господин маркиз, вы спасаете мне жизнь! – сказал мэтр Баррато, глаза которого наполнились слезами радости и признательности.

– Временно, – напомнил Сальватор.

И вышел из кабинета, где его столько раз за непродолжительное время мутило от стыда и омерзения.

На другой день после сцены, которую мы только что описали, бульвар Инвалидов, пустынный, тихий и очень темный, напоминал в половине двенадцатого ночи непроходимый лес в Арденнах. Путешественнику, который въехал бы в этот час в Париж через заставу Вожирар или через заставу Пайассон – если, конечно, предположить, что этому путешественнику взбрело в голову въехать в столицу через одну из этих застав, которые никуда не ведут и не выводят ни на какую дорогу, – так вот этому путешественнику, как мы уже сказали, несомненно, показалось бы, что он находится в сотне лье от Парижа, настолько вид этих четырех рядов высоких и мощных деревьев при фантастическом свете луны, который освещал вершины и кутал во мрак их подножья, напоминал армию гигантских солдат, стоявших на посту вокруг стен какого-нибудь города в Вавилоне.