– Я слушаю, – сказала госпожа де Моранд, тяжело вздохнув.

– Так вот, – продолжал господин де Моранд, – какое мнение сложилось бы у вас о господине Жане Робере – заметьте, что я говорю сейчас с вами как отец или как священник и посему прошу вас отвечать мне честно, – если он не сможет защитить вас от домогательств человека, который вас грубо оскорбил и который может в любой день снова это сделать? Что вы станете думать о его гордости, о его чести, о его храбрости, даже о его любви к вам, если он не станет драться только потому, что вы этого не хотите, с человеком, нанесшим вам подобное оскорбление?

– Не спрашивайте меня об этом, мсье, – взмолилась бедная женщина. – У меня голова идет кругом, и я ничего сейчас не могу сообразить. Знаю только, что я права.

– В третий раз повторяю вам, Лидия, что я пришел сюда только затем, чтобы вас успокоить. Согласитесь, что господин Жан Робер должен драться на дуэли, что было бы самым простым доказательством тех чувств, которые он к вам испытывает, и тогда я поклянусь вам в том, что драться он не будет.

– Вы дадите мне такую клятву? – воскликнула госпожа де Моранд, пристально посмотрев на мужа.

– Да, – сказал банкир. – А моим клятвам вы можете верить, Лидия. Потому что, к несчастью, – добавил он с грустью в голосе, – мои клятвы очень отличаются от клятв влюбленного.

Лицо госпожи де Моранд засияло от счастья. Но банкир сделал вид, что не замечает этой эгоистичной радости.

И продолжал:

– Как воспримет свет, скажите, дорогая Лидия, известие о дуэли между господином Жаном Робером и господином де Вальженезом? Какова будет причина ее? Люди сразу же начнут строить самые смелые предположения и наконец докопаются до истины. Ведь между поэтом и фатом не может быть духовного соперничества. И тогда я буду вовлечен во все это силой обстоятельств, а это ни к чему ни вам, ни мне, не правда ли? Уверен, что этого не хочет и господин Жан Робер. Поэтому прошу вас не беспокоиться, дорогой друг. Положитесь во всем на меня и простите меня за то, что я невольно потревожил вас в столь поздний час.

– Но что же в таком случае произойдет?.. – спросила госпожа де Моранд, на лице которой появилось выражение сильного испуга, поскольку она начала смутно догадываться о том, что в этом деле муж собирался занять место любовника.

– Все будет очень просто, дорогая Лидия, – ответил банкир, – я постараюсь все уладить.

– Мсье! Мсье! – вскричала госпожа де Моранд, приподнявшись с постели и дав банкиру возможность увидеть ее белую шею и красивые плечи. – Мсье, вы собираетесь драться на дуэли из-за меня?

Господин де Моранд даже задрожал от восхищения.

– Дорогой друг, – сказал он, – я клянусь вам, что сделаю все возможное для того, чтобы вы как можно дольше сохранили в душе мое чувство нежного почтения.

Затем он встал и в третий раз поцеловал руку жены.

– Спите спокойно, – сказал он.

Госпожа де Моранд, в свою очередь, взяла его ладони в свои, поцеловала их и сказала своим очаровательным голоском:

– О мсье! Ну почему вы не любите меня?

– Тсс! – произнес господин де Моранд, приложив к ее губам палец. – Не надо говорить о веревке в доме повешенного.

После чего он забрал свечу и портфель и ушел так же тихо, как и пришел.

Великий философ и известный путешественник Гумбольдт сказал как-то о своих впечатлениях относительно землетрясений:

«Это впечатление нисколько не похоже на те описания катастроф, которые хранит история и которые представляются нашему воображению. Прежде всего нас сразу же поражает то, что мы мигом теряем врожденное чувство непоколебимости земли. С самого детства мы привыкли к тому, что подвижность океана резко контрастирует с незыблемостью суши. И все наши чувства укрепляют нас в этой уверенности. Но когда начинает дрожать земля, мы мигом теряем весь наш жизненный опыт. Спокойствие природы оказывается всего лишь иллюзией, и мы чувствуем, как нас помимо нашей воли бросает в хаос разрушительной силы».

Так вот, это физическое впечатление имеет свое моральное соответствие: так получается после нескольких лет супружеской жизни, когда человек, обожающий жену и испытывающий к ней полнейшее доверие, вдруг падает в бездну сомнений.

Действительно, есть ли на свете более печальное и более безрадостное положение, чем то, в котором оказывается внезапно мужчина, так горячо и нежно любящий свою жену и проживший с ней в полном согласии несколько лет, когда он чувствует, что поколебалась его вера, нарушена его безмятежность? Когда все его существо охватывает сомнение в женщине, которую он любит, когда он начинает сомневаться в ней, в других людях, даже в Божественном свете! С ним случается то, о чем сказал господин де Гумбольдт: целых тридцать лет веря в незыблемость земли, он вдруг начинает ощущать под ногами ее дрожание и видит, как она готова разверзнуться перед ним.

К счастью, господин де Моранд не был в положении такого человека. Как он сам сказал жене, знание самого себя сделало его очень снисходительным к поступкам прекрасной грешницы, которая поняла, вследствие описанных нами событий, что ее судьба тесно связана с судьбой мужа. Эту самую снисходительность, с которой господин де Моранд предоставил жене полную свободу действий, давала возможность понять, как сильно банкир любит супругу и что ни одна другая женщина в мире не кажется ему более достойной любви и даже обожания. Но поскольку не существует любви без ревности, было ясно, что в глубине души господин де Моранд должен был ревновать жену к Жану Роберу. На самом деле так оно и было: он ревновал его ужасно, глубоко и безмерно. Но для чего надо было бы быть человеком умным, когда остроумие было всего лишь маской, скрывающей те наши боли, над которыми общество смеется вместо того, чтобы сжалиться?