Друзья молча – говорить им мешало волнение – утвердительно кивнули головами.

Этот молчаливый ответ произвел на Мину тягостное впечатление. Не зная причину их молчания, она голосом, полным тоски и тревоги, воскликнула:

– Мой отец еще жив, не правда ли?

Друзья снова кивнули.

– Тогда расскажите же мне поскорее о нем! – потребовала Мина. – Где он? Как он? Любит ли он меня?

Генерал провел ладонью по лицу, усадил девушку, сам сел напротив нее, продолжая держать ее за руки.

– Ваш отец жив и любит вас, мадемуазель. Если бы я получше узнал вас, я сказал бы вам об этом в тот вечер, когда вы бежали из парка замка Вири.

– Я узнаю этот голос, – вздрогнув, произнесла Мина. – Это вы тогда поцеловали меня в лоб перед тем, как я полезла через стену, и сказали со слезами в голосе: «Будь счастлива, дитя! Тебе желает этого и благословляет отец, который не видел дочь целых пятнадцать лет… Прощай!» Ваше пожелание сбылось, – добавила она, посмотрев на Жюстена и друзей, – я счастлива, очень счастлива. А теперь я совершенно счастлива, поскольку вы сможете рассказать мне об отце! Но где же он?

– Совсем рядом, – ответил господин Лебатар де Премон, на лице которого заблестели капельки пота.

– Но почему же он не с вами?

Генерал ничего на это не ответил. В разговор вмешался господин Сарранти.

– Возможно, – сказал он, – ваш отец опасается, что его столь внезапное появление сильно взволнует вас, мадемуазель.

Странное дело! Вместо того, чтобы смотреть на говорившего с ней господина Сарранти, девушка не сводила взгляда с генерала. Она ничего не говорила, но на лице ее было написано сильное волнение.

– Вы, значит, думаете, что радость от встречи с отцом будет мне более тягостной, чем разлука с ним?

– Дочка! Девочка моя! – вскричал господин Лебатар де Премон, не в силах сдержать крик души.

– Отец! – сказала Мина, бросаясь к генералу.

Генерал обнял ее, крепко прижал к себе и стал покрывать ее лицо поцелуями и слезами.

В этот момент Жюстен сделал рукой знак господину Сарранти следовать за ним. Корсиканец направился к нему на цыпочках, стараясь не шуметь, чтобы не нарушать ничем гармонию этой нежной сцены.

Жюстен тихо отворил дверь, и они с господином Сарранти вышли из столовой, оставив отца и дочь наедине для того, чтобы они могли насладиться своим счастьем.

Генерал стал рассказывать Мине о том, как он после смерти ее матери, приключившейся во время родов, был вынужден поручить ее заботам незнакомой женщины, поскольку ему надо было следовать за императором в Россию. Он рассказал ей о битвах, заговорах, в которых принимал участие, о своем отчаянии и боли, которую он чувствовал оттого, что потерял Мину. Его рассказ был великой эпопеей, которая вызвала у девушки слезы любви, нежности и восхищения.

А ее рассказ был нежной идиллией. Она изложила отцу всю свою жизнь, как на белом покрывале алтаря. История ее жизни была безмятежна, как небо, прозрачна, как вода в озере, чиста, как белоснежная роза.

Хозяйка пансиона, которой Жюстен представил господина Сарранти, решила, что они не должны тревожить отца и дочь до самого вечера.

Разговор Мины и генерала продлился допоздна. Им пришлось позвать кого-нибудь, чтобы зажечь свет.

Услышав звонок, госпожа ван Слипер, Жюстен и господин Сарранти прошли вслед за слугой в столовую.

– Это мой отец! – радостно представила девушка генерала хозяйке пансиона.

Генерал подошел, почтительно поцеловал руку госпожи ван Слипер и сердечно поблагодарил добрую женщину за заботу о дочери.

– Теперь, мадам, – произнес он, – не могли бы вы сказать, когда отправляется ближайший дилижанс во Францию?

– Как? – хором воскликнули Мина, Жюстен и госпожа ван Слипер, испуганные столь внезапным отъездом. – Вы уже уезжаете?

– Я? Нет! – ответил генерал. – Думаю, что я смогу некоторое время пожить с вами… Но мой добрый друг, с которым мы никогда не расстаемся, – добавил он, обернувшись к господину Сарранти и протянув ему руку, – и который пожелал сопровождать меня до тех пор, пока я не отыщу дочь, должен вернуться в Париж к своему сыну, которого сыновья любовь привела в тюрьму.

Брови господина Сарранти сдвинулись яростно и грустно. Туч и, таящие грозу, не бывают наполнены большей угрозой.

Присутствующие почтительно склонили головы перед этим большим и молчаливым горем.

На следующий день он отбыл во Францию, оставив счастливого друга в окружении дочери и ее жениха.

Дни, которые генерал, Мина и Жюстен провели в Амстердаме, были счастливыми, благословенными днями. После стольких страданий, стольких лет нищеты они вкушали счастье с таким же наслаждением, с каким путешественник после тяжелого подъема под лучами палящего солнца на высокую гору вдыхает, достигнув вершины, чистый воздух и ароматы, поднимающиеся из долины.