Сессия шла своим чередом, каждый занимался своим делом.

В задачу резидентуры входило оказание помощи главе советской делегации, интенсивно общавшемуся с главами африканских делегаций, а потому часть наших усилий была направлена на получение интересующей его информации о подводных течениях в работе сессии, о расстановке политических сил, о борьбе различных группировок и влиянии на все эти процессы со стороны посольств и делегаций западных стран.

И вот здесь я почувствовал, как нам не хватает «Дожа»! После того, как его контакт с Лавреновым попал в поле зрения местной контрразведки и мы были вынуждены временно прекратить с ним связь, он находился не у дел, а мы лишились возможности из первых рук получать достоверную информацию о политических шагах местного руководства и стоящих за его спиной западных держав, прежде всего Франции.

Лавренов, регулярно бывавший на заседаниях сессии, периодически натыкался на «Дожа» и обменивался с ним многозначительными взглядами, но в контакт, естественно, не вступал.

Я уже подумывал о том, не пора ли поставить перед Центром вопрос о восстановлении прерванной связи с «Дожем», но потом решил потерпеть и дождаться завершения мероприятия с Сервэном: только он мог окончательно прояснить всю ситуацию и сказать, насколько безопасно продолжение работы с одним из самых ценных наших агентов.

Руководство деятельностью резидентуры по освещению работы сессии и оказанию помощи советской правительственной делегации отнимало у меня большую часть времени, но все же главной моей заботой была подготовка вербовочного подхода к Франсуа Сервэну.

Усалев занимался своей журналистской деятельностью, старался не привлекать к себе излишнего внимания местной контрразведки, и без того чрезвычайно озабоченной обеспечением безопасности нескольких десятков делегаций и проведением целого комплекса связанных с этим мероприятий, исправно посещал все пресс-конференции и прочие протокольные мероприятия и вообще вел, как говорится, светский образ жизни. В посольстве он появился только один раз вместе с остальными советскими журналистами на традиционном инструктаже. Тогда же мы перекинулись с ним парой слов и обсудили некоторые остававшиеся нерешенными проблемы, связанные с его участием в операции.

Вся подготовительная работа по организации его встречи с Сервэном легла на плечи резидентуры. К этому моменту мы уже хорошо изучили распорядок дня нашего французского коллеги, знали, как он проводит свое свободное время, в какой день недели чем занимается, где предпочитает бывать. Регулярный контроль его домашнего телефона позволил нам заранее узнать некоторые его планы на ближайшие дни. Так мы сумели определить, что вечером в четверг и в пятницу, если конечно не случится ничего экстраординарного, он будет дома: накануне он получил от адвоката отца документы на право наследования и намеревался с ними ознакомиться.

На четверг мы и назначили проведение мероприятия. На тот случай, если бы нам что-то помешало, в резерве оставалась пятница.

Нужно было вывести из квартиры жену Сервэна, чтобы она своим присутствием не помешала душевной беседе своего мужа с посланцем спецслужбы, борьбе с которой он посвятил свои лучшие годы. Сделать это помогла «Люси»: идя нам навстречу, она организовала у себя дома коллективное чтение нового романа, получившего Гонкуровскую премию.

И вот в течение нескольких вечеров жена Сервэна должна была находиться за рюмкой «Мари Бризар» или «Гранмарнье» в обществе таких же, как она, любительниц изящной словесности, не подозревая, что в это самое время коварный КГБ плетет сеть, которой намеревается опутать ее мужа!

В намеченный день к восемнадцати часам все участники операции заняли свои исходные позиции. С этого момента все наши дальнейшие действия были синхронизированы с точностью до минуты.

Примерно без четверти семь Колповский включил аппаратуру, поставил магнитофон «Ухер» на паузу, мы оба надели наушники и приготовились услышать то, что до нас донесут всепроникающие радиоволны.

В эту же самую минуту Усалев, находившийся в кабинете Лавренова в бюро АПН, тоже включил аппаратуру, вмонтированную в его кейс таким образом, что ее можно было обнаружить, только разобрав его до последнего винтика, и вышел на улицу.

Естественно, нам ничего не стоило предоставить в распоряжение Усалева автомашину, но мы решили, что будет лучше, если он воспользуется такси: если за ним ведется слежка, пусть видят, что он не пользуется ничьим покровительством, и эта его поездка носит сугубо личный характер.

Мы просидели с надетыми наушниками около десяти минут, вслушиваясь в специфическое потрескивание эфира, пока наконец в них прорезались звуки улицы, шум движущейся автомашины, чьи-то трудноразличимые голоса. Это означало, что Усалев подъехал к дому и вошел в зону уверенного приема.

Затем в течение примерно полутора минут мы слышали шаги, шум лифта, снова шаги, другие непонятные звуки, и вот наконец совершенно четко, как будто Усалев находился в одной с нами комнате, до нас донесся его голос:

— Добрый вечер, месье Сервэн! Меня зовут Александр Усалев. Я советский журналист и прошу вас уделить мне полчаса для частного разговора.

Чтобы осуществить наш замысел, полчаса было явно недостаточно. Но главное было — войти в квартиру и вовлечь Сервэна в разговор! А потом он сам не отпустит своего собеседника, пока не выяснит, с чем он к нему пришел.