Значит, те слова ей не померещились!

– А почему нет? – Эймунд удивился ее изумлению. – Мы с ней настоящая пара, во всем ровня друг другу, и она тоже этого хочет, можешь не сомневаться! Если она станет моей женой, наши отношения с Кнютлингами сделаются равными. И тогда я смогу получить наши родовые земли в качестве ее приданого!

– Пока что это мое приданое! – пробормотала несколько задетая Гунхильда.

– Вот так сложилось, что эти земли должны быть принесены в приданое дважды, чтобы вернуться к прежним владельцам, – усмехнулся Эймунд. – В жизни много удивительного, ты не замечала? Но Горму должна понравиться эта мысль: власть его зятя, наследника Инглингов, над Хейдабьором будет гораздо прочнее, чем если бы он захватил его силой и отдал своему человеку, не состоящему с нами в родстве.

– Но скорее Горм отдаст эти земли… Харальду. – Гунхильда с явным неудовольствием произнесла это имя. – Сыну, а не дочери.

– А вот когда ему придется выбирать, нам поможет поддержка епископа и Оттона. К тому же Харальд… сложный человек. Он может погибнуть, может поссориться с отцом – мало ли что?

И Эймунд подмигнул ей. Гунхильда не знала, как это понимать: как простую попытку подбодрить или намек на еще какой-то замысел, из тех, строить которые ее брат деятельно начал еще в то время, когда лежал, раненый, плененный и беспомощный.

Завершение разговора оставило у нее неприятный осадок, да и в целом он не успокоил. Но просто сидеть в чулане, воняющим рыбой, и ждать неизвестно чего не приходилось, надо было что-то делать. И Ингер тоже подталкивала их к действию.

– Ну, что, ты надумала выходить за Кнута? – однажды вместо приветствия почти набросилась она на Гунхильду, едва войдя. – Сколько можно тянуть?

– Но что я решаю? Это в воле твоего отца – назначить обручение.

– Ему мешает Харальд! – По возбужденному виду Ингер было ясно, что она только что присутствовала при бурном споре родичей. – Он звереет, когда кто-то из нас заговаривает о вашей свадьбе! Не знаю, что ему не нравится! В Хейдабьоре же ясно сказали, что не желают других конунгов, а если мы попытаемся взять вик силой, они скорее отдадутся под покровительство Оттона! Там много христиан, а прочим придется хоть поневоле креститься, чтобы избежать мести богов, если они нарушат обеты, которые давали вашим предкам именами Фрейра и Ньёрда! А Харальд говорит, что Отта поддержит тех конунгов, кто перейдет в Христову веру!

При этих словах Эймунд бросил на сестру взгляд: об этом и он говорил ей.

– А Харальд говорит, что скорее сам согласится креститься и получит Хейдабьор при поддержке Отты, чем допустит родство с Инглингами! – яростно продолжала Ингер, и Гунхильде было совершенно очевидно, что нежелание брата родниться с Инглингами сильно задевает саму Ингер. Эймунд и в этом был прав.

– Успокойся! – Эймунд, который в последнее время уже не лежал, а больше сидел на своем ложе (хотя вставать и ходить еще не мог), потянулся, поймал руку Ингер, притянул к себе и посадил на ложе рядом. – Твой отец – благоразумный и мудрый человек. Он сумеет укротить вашего гордеца. Зачем нам Отта кейсар, все эти саксы, христиане, епископы, римский папа? Горму не больше других надо, чтобы его из самого Рима учили, как жить и править своей страной. Мы, даны, со своей землей и своими делами разберемся сами. В конце концов, мы потомки одних и тех же богов. И гораздо лучше нам укрепить связи с богами наших предков, чем искать чужих. С Хейдабьором нельзя не считаться, в этом все мы согласны. И Хейдабьор примет правителя, который будет состоять в родстве с Годфредом Грозным и являться его законным наследником. Это может быть твой брат Кнут, если он женится на моей сестре. Да и ты сама могла бы стать королевой в Слиасторпе, разве нет? – Он сжал руку Ингер и подмигнул. – Разве ты не хочешь быть королевой? Ты ведь ничем не хуже твоей сестры Гунн, которая была королевой в Норвегии. По мне, так гораздо лучше.

– Ты так думаешь? – с сомнением, но и с удовольствием отозвалась Ингер.

– Я в этом не сомневаюсь! – заверил Эймунд и приобнял ее за талию. Она сделала вид, будто не заметила, а это был хороший знак. – Ты была бы великолепной королевой, имея достойного тебя супруга, разумеется!

– Где же такого достать? – Ингер бросила на него лукавый взгляд.

– У меня есть один парень на примете – из потомков Годфреда Грозного, а уж как хорош собой, умен и отважен, этого никакие скальды не перескажут!

Гунхильда засмеялась, слыша такое откровенное самовосхваление брата, но в то же время была уверена, что он ничуть не отклонился от истины.

– При чем здесь вообще Харальд? – продолжал Эймунд. – Он тут вообще ни при чем. Он не может вступить в брак ни с кем из наследников Годфреда и Одинкара, а значит, пусть ищет себе доли в викинге. Как и подобает младшему сыну.

Ингер устремила задумчивый взгляд на Гунхильду, сидевшую напротив.

– Я вот порой думаю… – начала она и умолкла. – Я вот иной раз думаю… а если бы самому Харальду предложили жениться на тебе, может, он и не был бы так против родства с Инглингами? Может, он так сильно возражает, потому что жениться на тебе предстоит Кнуту?

– Да что ты говоришь? – Гунхильда вспыхнула, не веря этому и в то же время ощущая жар волнения. Это волнение было слишком похоже на радость, хотя чему тут радоваться? – Он терпеть меня не может!

– Похоже на то, но не обязательно, что правда! Порой он так на тебя смотрит, что… Я бы на твоем месте попробовала как-нибудь его поцеловать и поглядела, что из этого выйдет. Может, он тогда и не будет так упрямиться.

– А может, ты пока попробуешь поцеловать меня, и поглядим, что из этого выйдет? – оживленно предложил ей Эймунд.

Гунхильда опустила глаза, не замечая возни, которую затеяли эти двое. Нет, не может быть! Когда мужчине нравится женщина, он ведет себя совсем иначе! Вот, как Кнут, например. Старается приобрести ее дружбу… как Эймунд – дружбу Ингер. И в то же время мысль о том, чтобы попытаться подобным образом укротить неприязнь Харальда, наполнила ее волнением, но и радостью. Почему бы не попробовать, в самом деле?

Вот только одна загвоздка: выйти ей все равно придется за Кнута. А если вдруг случится так, что сыновья Горма из-за нее перессорятся… выиграет Ингер, а значит, Эймунд.