Гунхильда не сразу поняла, где кончается сон и начинается явь. Спутать их было несложно: ей опять снился Харальд – сейчас, с приходом весны, это случалось нередко. И сны эти тем более ей нравились, что во сне встречаться с ним было гораздо приятнее. Во сне он не смотрел на нее сердитыми глазами и не говорил колкостей. Ей снилось, что он опять стоит, прижимая ее руки к камню, но во сне было то, чего не случилось наяву: он наклонялся и целовал ее. Во сне она клала руки ему на плечи, и от яркого ощущения тепла его тела, его близости ее охватывало блаженство. И вот он обнимает ее, поднимает на руки, она кладет голову ему на плечо, чувствует, как его мягкие волосы касаются ее лица, обвивает его шею руками… Сновидение было так ярко, но не сразу Гунхильда поняла: она вовсе не спит.

Ее завернули во что-то плотное, тяжелое; она чувствовала прикосновение грубой шерстяной ткани, в которую была укутана с головой. Опять, как тогда! Неужели ей приснился тот первый день, когда Харальд принял ее за ведьму и принес в усадьбу, завернув в плащ? Этот сон ей не нравился: под плащом было душно, она едва могла дышать и отчаянно извивалась. Во сне часто бывает, что руки и ноги будто набиты шерстью и бессильны, так что едва можешь сделать шаг, когда надо бежать, спасаясь от чего-то ужасного. Гунхильда же сейчас вполне владела своим телом и лишь чувствовала, как ей препятствует что-то снаружи. Кто-то крепко держал ее сквозь ткань, не давая шевелиться. Правда, в этот раз ее не били по голове, предоставляя трепыхаться, сколько угодно. Вот ее положили на что-то твердое, а потом все это пришло в движение. Она даже расслышала громкий скрип колес. Страдая от недостатка воздуха, она продолжала мотать головой, и вот стало легче: ткань сдвинулась, в щель хлынул холодный влажный воздух, и Гунхильда окончательно осознала, что все это происходит хоть и глухой ночью, однако наяву.

– Что такое? Где я? Кто здесь? – закричала она, но не была уверена, что из-под покрывала ее кто-нибудь слышит.

Ей не ответили, хотя какие-то голоса поблизости раздавались; покачиваясь, в сопровождении скрипа, она лежала и одновременно продвигалась вперед. Ее, похоже, везли в повозке навроде той, в которой разъезжала фру Асфрид. Повозка была невелика: закутанной в ткань головой Гунхильда упиралась в передний бортик. Постепенно холод проник сквозь несколько плащей, в которые она была укутана с ног до головы, и она начала зябнуть.

А повозка все ехала, и Гунхильда не знала, что и подумать. Ее увезли из усадьбы, но кто, куда, зачем? Обошлось без шума, значит, хозяева дома знают обо всем? В прошлый раз ее пытался похитить собственный брат, и сейчас мелькнула было мысль об отце, но она ее быстро отбросила: Олав не стал бы увозить дочь, будто овцу, завернув в плащ. Но кому это могло быть надо?

Впрочем, один ответ у Гунхильды имелся, и она не верила ему только из-за того, что слишком часто думала о чем-то подобном. Плащ, в который ее завернули, отчетливо источал запах Харальда. Этот запах она ощущала яснее, чем другие, и он нравился ей: от ощущения этого теплого запаха все в ней оживало, будто внутри расцветают цветы, пробирало волнение и теснило дыхание. Ей часто снился этот запах, и вот сейчас она была вся окутана им. Харальд… Но чего ему надо? И не бросят ли ее сейчас в холодное море, прямо в этом плаще? Или он задумал тайком отправить ее подальше, продать как пленницу, раз уж помешать ее обручению с Кнутом не получилось? Гунхильда закрыла глаза – все равно она ничего не видела, – и призвала на помощь Фрейю. Ответ пришел мгновенно – будто звон серебряной чаши, по которой ударили молотом Тора. Богиня рассмеялась где-то в вышине, как гость, который стоит уже на пороге и готов войти…

Повозка остановилась. Потом закачалась, и судя по глухому звуку, кто-то спрыгнул с нее на землю. Это был тот, кто раньше держал Гунхильду и не давал ей встать. Воспользовавшись внезапной свободой, она немедленно выпуталась из-под толстой шерстяной ткани – и почти сразу пожалела об этом. На ней была надета лишь тонкая сорочка, пусть и шерстяная, и сейчас ее охватил холод, так что она поспешила вновь натянуть на себя плащ со знакомым запахом.

Вокруг стояла ночь – непроглядная ночь новолуния. Зато пылали факелы – два… нет, три. Один из них держал хирдман из дружины Харальда – Гунхильда не знала его имени – с полной невозмутимостью встретивший изумленный взгляд девушки. Он стоял впереди, держа под уздцы запряженную лошадь. Гунхильда не ошиблась – это была повозка, даже больше, чем у фру Асфрид, и богато украшенная резьбой, насколько она смогла разглядеть при свете одинокого факела. Два других горели впереди, но она не могла различить ничего, кроме самого огня – лишь тени мелькали, не то людей, не то великанов. Где они находились – было непонятно, но свежий ветер отчетливо доносил запах моря. Ее привезли к морю? Собираются перенести на корабль? Но нет, море было слишком далеко, чтобы рядом мог находиться причал.

Из темноты в круг света одинокого факела вошла рослая фигура, и Гунхильда невольно закрыла глаза. Ее снова подняли, сняли в повозки и понесли. Несущий ее человек шел с усилием, как будто поднимаясь по крутому склону. А потом ее опустили куда-то вниз, но не успела она испугаться, повиснув в пустоте, как снизу ее перехватили, снова взяли на руки, еще немного понесли и опустили на что-то мягкое и довольно высокое – не на пол и не за землю.

Открыв глаза, она увидела огоньки светильников – трех или четырех. Гунхильда тут же приподнялась и попыталась оглядеться. А потом, онемев от изумления, долго рассматривала необычное жилье, уверенная, что это – новый странный сон.

Она очутилась в помещении, шагов пять-шесть в длину и ширину. Затхлый воздух был разбавлен весенней свежестью, но эти два запаха – затхлости и весеннего ветра – еще не перемешались и ощущались по отдельности, слоями. Запах плесени исходил, вероятно, от стен, обшитых досками, явно очень старыми, трухлявыми, на которых висели шкуры разного цвета и размера – одни казались новыми, другие совсем обветшали. Гунхильда лежала на кровати с высокими резными столбами по всем четырем углам, вдоль прочих стен стояли резные сундуки и лари на подставках. На крышках их горели бронзовые светильники, при свете которых она и видела эти вещи. Сундуки тоже были старыми, зато очень дорогими – из резного дерева, отделанные узорной костью или литыми полосами бронзы, с позолотой, частью покрыты кусками самых дорогих шелков – вытертая золотая вышивка тускло мерцала при огне. Но мало того – весь пол, покрытый шкурами, в этом удивительном жилье был усыпан различными дорогими вещами. Здесь были чаши и кубки, бронзовые, медные, серебряные, мерцающие позолоченными боками, пояса с серебряными бляшками, украшения – шейные цепи и гривны, браслеты и нагрудные застежки, нитки бус. Перстни валялись под ногами, будто простые камешки. Немало было оружия, причем тоже дорогого – франкские мечи с узорными рукоятями, скрамасаксы, копья, ножи, несколько щитов – одни целые, другие изрубленные. То, что она поначалу приняла за ремни, оказалось различными частями конской упряжи, в основном от снаряжения верхового коня. На полу, на ларях, на стенах висели и лежали роскошные одежды. Рубахи, плащи, греческие и франкские, из разноцветного шелка, с вытканными изображениями крылатых псов, всадников, еще каких-то чудовищ. Простыни и подушки на кровати оказались из льна и совсем новыми, одеяло из мягкого черного меха – куницы или соболя, она не могла разглядеть. На ощупь мех был гладким и чистым.

Вдруг Гунхильда сильно вздрогнула – в дальнем темном углу кто-то стоял. Кто-то высокий, выше человеческого роста, застыл как каменный, и лишь огромная позолоченная гривна на его груди тускло мерцала. Лица не было видно, и такой силой вдруг пахнуло на Гунхильду, что она невольно приподнялась и прижала к себе плащ, которым была укрыта.

– Это Фрейр, – раздался смутно знакомый голос из другого угла. – Твой р-родственник, так что не пугайся.

Гунхильда перевела взгляд в ту сторону и вздрогнула еще раз, хотя не так сильно: там на ларе сидел Харальд. То есть она подумала, что это он, с трудом различив очертания знакомой фигуры и голос, но рядом с ним не было света, и она не была уверена.