– Все это так прекрасно, что сами боги задумали и научили тебя! – ликовал Олав, который от выпитого пива становился весьма многословен. – Друзья мои и верная дружина! В этот замечательный день, который подтвердил все мои надежды, я хочу сказать вам: велика удача наша! Долог был путь нашей славной дружины. Начинался он в те далекие дни, когда…

Слушатели усмехнулись и принялись за пиво. Олав Йотландский имел прозвище Красноречивый, иначе Говорун, потому как обожал произносить речи – почти так же, как сражаться. Его пиры и советы с дружиной, которые он устраивал по всякому поводу, продолжались целыми днями – было много крика, много споров, много воспоминаний о прошлом и рассуждений не по делу, но прийти к какому-нибудь решению почти никогда не удавалось. К тому же Олав очень плохо умел слушать других и считал, что они бывают правы только тогда, когда соглашаются с ним. Чаще всего он действовал порывами, не советуясь ни с кем, из-за чего вся жизнь его походила в ссорах с тингом и хёвдингами, а нередко и с собственной дружиной. По этой причине ему редко удавалось добиться настоящего успеха, несмотря на его храбрость, изобретательность и склонность развивать бурную деятельность.

Видя, что все усилия не проносят плодов, Олав впадал в тоску и мрачность, жаловался, что никто его не понимает и ничего не хочет делать. Особенно часто тоска нападала на него в конце лета и в конце зимы; тогда он уезжал на дальний хутор под названием Бломме и неделями никого не желал видеть – ни родичей, ни дружины. Пока была жива его жена, королева Гильда, ей требовалось все ее христианское терпение, чтобы безропотно сносить его выходки, но даже она несколько раз была вынуждена брать маленькую дочь и уезжать в усадьбу Ормберг, которую Олав преподнес ей в свадебный дар. С матерью, фру Асфрид, он тоже часто не ладил, поэтому так много времени проводил в походах. Теперь он опять было, сокрушенный военными неудачами и невозможностью найти поддержку у Бьёрна конунга, впал в тоску, почти не веря уже, что сможет когда-нибудь вернуться в Южный Йотланд.

Но все переменилось в один день, и теперь Олав ликовал, сияя радостной улыбкой, снова напоминал всем, что боги на его стороне, весь вечер говорил речи, потребовал арфу и принялся петь. Стихи он тоже складывал сам. Лучшие скальды Северных Стран не умерли бы от зависти, услышав их, зато голосом Олав обладал звучным и выразительным, пел с удовольствием и служил украшением пиров как в собственном доме, так и в чужом.

Наутро он отправился на Адельсё сообщить радостные новости конунгу свеев. Выслушав его, Бьёрн конунг удивился, что Говоруну так широко улыбнулась удача, и передал приглашение Эймунду и Ингер – он желал их видеть. А поскольку из своей удачи Олав Красноречивый никогда тайны не делал, вести быстро разлетелись по Бьёрко и окрестностям. И можно было не сомневаться, что каждый из многочисленных торговых кораблей добавит их к своим товарам, и уже зимой не останется ни одного уголка на Восточном, Западном и Северном Пути, где бы не знали, как Эймунд сын Олава похитил младшую дочь Горма.

***

Оказавшись ввиду Бьёрко, Кнут сын Горма приказал сначала править к острову Адельсё. Так полагалось, ибо он прибыл во владения – более того, к родовой усадьбе – другого конунга и привел дружину на боевом корабле. Его приближение не осталось незамеченным, и, несмотря на вывешенный белый щит, к тому времени, как дреки подошел к причалу, там его ждали уже с полсотни вооруженных людей под началом Рагнара ярла.

– Кто ты такой и чего тебе здесь нужно? – крикнул он, едва стало можно его расслышать.

– Я – Кнут сын Горма, конунга Дании! Дома ли Бьёрн конунг и можно ли мне его увидеть?

– Смотря какие у тебя намерения.

Кнут заверил, что намерения у него самые мирные – по отношению к Бьёрну конунгу и его людям, во всяком случае, – и ему позволили сойти на берег, имея при себе лишь десять невооруженных хирдманов. Вскоре он предстал перед конунгом свеев – будучи стар и болен, тот никогда не покидал усадьбы, разве что по праздникам бывал в Борге, где приносились жертвы, два раза в год посещал тинг, проходивший там же, да иной раз его вывозили в лодке подышать морским воздухом.

С длинными, совершенно седыми волосами и такой же бородой до пояса, конунг свеев напоминал какого-то снежного тролля, тем более что из-за болезни спины не мог сидеть прямо на своем помосте и казался перекошенным, хоть и опирался на посох – прежде принадлежавший какому-то франкскому епископу и привезенный почтительным сыном из похода.

– Да, Олав Йотландский находится здесь, – желчно подтвердил он, взирая на молодого гостя из-под седых кустистых бровей. – Нет, не у меня в доме. Я не принимаю моего родича у себя в доме уже пять лет, и все об этом знают! – Он сердито глянул на Кнута. – Да, нехорошо отказывать родичу, пусть и дальнему, в приюте и помощи, но этот ваш Олав Говорун и мертвого выведет из терпения! Я считаю, что у него нет удачи, и потому не желаю с ним связываться! И если у вас есть к нему какие дела – не надо быть мудрецом, чтобы догадаться, зачем ты здесь, Кнут сын Горма! – то я в эти дела не вмешиваюсь!

Ничего более отрадного Бьёрн Шведский не мог сказать своему гостю – разве что Олав внезапно бы умер.

– Но, может быть, ты подскажешь, где мне его найти?

– Подскажу! Ищи его в Бьёрко! Они там правят сами собой, я не вмешиваюсь в их дела! Но я не хочу, чтобы мой вик пострадал, поэтому ты не пойдешь туда со всей твоей дружиной! Иди вот с этим десятком, который при тебе. У вас дело семейное, и я так понимаю, ты сам хочешь уладить его по возможности мирно. По крайней мере, я тебе это советую! – Бьёрн конунг стукнул посохом о помост, на котором стояло его украшенное резьбой сидение. – Если ты просто перебьешь Олава с племянником и их людьми и заберешь девушку, я вот буду знать, что твоя сестра была наложницей Эймунда! И даже если обмыть вашу родовую честь кровью врага, такой же чистой и блестящей она уже не будет!

Кнут стиснул зубы и опустил голову. Сбывались худшие предположения Горма: догнать беглецов по пути не удалось, что помогло бы избежать огласки, и теперь о побеге Ингер знает и Бьёрн Шведский, и сотни торговых гостей. Огласка не оставила Кнютлингам другого выхода, кроме как помириться с Инглингами, чтобы заключить законный брак между Эймундом и Ингер.

А тем самым Кнут терял половину своего будущего королевства. Ведь Эймунд потребует в приданое Южный Йотланд – тот самый, что Кнут надеялся получить, но еще не получил за собственной невестой! Однако родовая честь дороже всех на свете земель, поэтому он лишь кивнул и пошел прочь.