Кейт понимающе кивнула.

– Выходи из машины, Лучан. Не знаю, кому или чему теперь верить, но я все равно благодарна тебе за то, что ты сделал для меня час назад. Он… они… – Рука у нее затряслась, но пистолет по-прежнему был направлен в грудь Лучана. – Если пообещаешь не преследовать меня, я просто оставлю тебя здесь. Ты отправишься в Венгрию.

Он открыл дверь и вышел. Дорога была пустынной, если не считать грохочущей цыганской кибитки. Черная лошадь с просевшей спиной могла оказаться любой масти под покрывавшим ее слоем сажи. Из-под темно-серой холстины выглядывали детские лица, испещренные грязными полосами от слез. Руки у детишек тоже были черными.

– Кейт, – печально проговорил Лучан, – зачем ты это делаешь?

– Не волнуйся. Ты же сам сказал, что если они меня поймают, то используют для своей Церемонии. Они не станут тратить время на вопросы. Как бы там ни было, я смогу выдержать все до… Во сколько? В двенадцать двадцать пять?

Лучан положил руку на дверцу.

– Но зачем?

– Не знаю. – Кейт опустила пистолет. – Я знаю лишь то, что не оставлю там Джошуа и О’Рурка. Прощай, Лучан.

Она перебралась на водительское место, захлопнула дверь, включила передачу и развернулась на пустой дороге, направляясь к перекрестку, от которого шла дорога на Сибиу. Ветровое стекло покрылось уже таким слоем резиновой сажи и пепла, что Кейт пришлось включить дворники. Они заскребли по стеклу, и звук этот походил скорее на скрежет ногтей.

Пока она разворачивалась, Лучан перебежал через улицу и поднял обе руки так, как это делали в Медиаше голосующие на дороге. Когда она подъехала к покрытому сажей знаку «Стоп», он выставил вперед большой палец.

– Спасибо, малышка, – сказал он, плюхнувшись рядом на сиденье. – Я уж думал, никогда не уеду отсюда.

Пистолет лежал у Кейт на коленях.

– Не пытайся меня остановить, Лучан. Он поднял три пальца.

– Не буду. Клянусь. Честное скаутское.

– Тогда зачем?…

Он пожал плечами и откинулся на драную спинку, подняв колени.

– Слушай, Кейт, а ты знаешь, что перед тем, как расстрелять Чаушеску, его пытались посадить на электрический стул?

Она хотела что-то сказать, но промолчала, догадавшись, что это был очередной дурацкий анекдот Лучана.

– Нет. Не знаю.

– И тем не менее это было именно так. Рубильник включали раз десять, однако электричество на Чаушеску не действовало. Уже потом, пока искали патроны, его спросили, почему электричество не сработало. И знаешь, что он ответил?

– Нет.

– Latjatok, mindig is rossz vezeto voltam. Кейт ждала.

Лучан перевел:

– «Видите ли, я всегда был плохим руководителем-проводником». Поняла? Vezeto означает «руководитель», а еще и «проводник».

Она покачала головой.

– Не надо тебе ехать со мной. Лучан поудобнее устроился на сиденье.

– А почему бы и нет. Так проще преследовать. Я всегда был паршивым vezeto.

Кейт свернула направо, на шоссе номер 14. На сером от сажи указателе просматривались черные буквы: «СИ-БИУ 43 KM. РЫМНИКУ-ВЫЛЧА 150 KM».

Как только машина выехала из Копша-Микэ, Кейт остановила дворники, но включила фары. Несмотря на ранний час, уже темнело.

Трудно представить что-нибудь более унизительное, чем положение патриарха без власти, оказавшегося в руках собственной Семьи. События развиваются своим чередом, хотя уже очевидно, что мое последнее появление перед Семьей будет обставлено как чисто церемониальный проходной эпизод в запутанной интриге борьбы за власть Раду Фортуны.

Раду… Я вспоминаю своего брата Раду, мальчика с длинными ресницами, который стал возлюбленным не одного султана. Мальчика, который рос для того, чтобы предательством и вероломством лишить меня трона. Люди называли его Раду Прекрасным и после суровых лет моего правления радовались его обходительности.

Глупцы.

Для меня Раду всегда оставался безмозглым, бесхребетным содомитом. При Раду у султана Мехмеда не было никаких хлопот с Валахией и Трансильванией: одному Богу известно, сколько раз султан дергал за ниточки свою марионетку.

Я, Владислаус Драгвилиа, громил турок с гораздо большей решительностью, чем кто бы то ни было из христианских правителей; именно я прогнал султана, бежавшего, поджав хвост, обратно в Константинополь, именно я отвоевал свободу для моего народа. Но народ отрекся от меня.

Султан посадил свою куклу Раду в Валахии, чтобы тот переманивал моих бояр, подтачивал нерушимость их вассальских клятв. Потерпев неудачу при дневном свете на поле битвы, султан и Раду гораздо успешнее проявили себя в темных лабиринтах закулисной дипломатии. И вот, когда я ценой собственной крови даровал свободу Семи Городам, бояре этих германских оплотов выступили против меня и заключили секретный договор со змеенышем Раду.