Он обернулся к младшему надсмотрщику. Тот, все еще ошеломленный, поднялся на колени. Свой шлем он потерял, сломанную руку прижимал к груди.

Тимон коротким ударом меча расколол ему череп. Надсмотрщик упал лицом в грязь.

Тимон отскочил и огляделся. После первого удара прошло не больше десяти секунд, никто не крикнул.

Тимон взглянул на меч в своей руке. Клинок был покрыт кровью и грязью. Тимон чувствовал, как с него спадают уныние и приниженность раба. Искра разгорелась в пламя, он снова чувствовал себя человеком.

Он посмотрел на остальных рабов, сидевших на скамье. Никто из них не шелохнулся. У всех были тусклые нелюбопытные глаза. Ничего человеческого в них не осталось. При взгляде на них Тимон почувствовал холодок. Ему нужны люди. Он должен найти людей.

Нет, и здесь найдется один. Зама. Молодой, не старше Тимона. Дикий раб, захваченный за рекой. Носит цепи не больше года. Тимон смотрел на него и видел, как у того оживает взгляд, сжимаются челюсти.

– Молоток! – приказал Тимон. – Принеси молоток!

Зама шевельнулся. Усилием воли он избавлялся от рабских привычек.

– Быстрее, – сказал Тимон. – У нас мало времени.

Зама подобрал тесло с короткой ручкой и железным концом и встал со скамьи.

Тимон воспрянул духом. Он нашел человека! Держа в руке окровавленный меч, он подставил Заме запястья.

– Сбей цепи, – велел он.

Ланнон Хиканус был доволен, но старался не показать этого. Он стоял у окна и смотрел на гавань, где у пристани стояли пять галер. Ланнон намотал на палец завиток бороды и втайне улыбнулся.

В комнате Риб-Адди своим чопорным и внятным голосом читал, расчесывая пальцами реденькую чахлую бородку:

– Сегодня в Опет с южных травянистых равнин прибыло пятьдесят восемь больших слоновьих бивней, всего весом в шестьдесят девять талантов.

Ланнон быстро обернулся, скрывая радость за гримасой.

– Ты присутствовал при взвешивании? – спросил он.

– Как всегда, мой господин, – заверил Риб-Адди, а его чиновники, оторвавшись от своих свитков, увидели, как смягчилось выражение лица Великого Льва, заулыбались и закивали головами.

– Ага! – хмыкнул Ланнон и снова повернулся к окну, а Риб-Адди возобновил чтение. Читал он монотонно, и Ланнон отвлекся, но краем уха вслушивался в голос хранителя книг. У Риб-Адди была привычка слегка повышать голос, когда он доходил до пунктов, которые могли вызвать неудовольствие Великого Льва, – низкий доход, неподтвердившаяся оценка, – и Ланнон немедленно набрасывался на него. Это убеждало Риб-Адди, что Великий Лев финансовый гений и от него ничего невозможно скрыть.

Думы Ланнона блуждали далеко, он переворачивал камни своих мыслей, чтобы посмотреть, что выбежит из-под них. Он вспомнил о Хае и почувствовал холодок неудовольствия. Что-то изменилось в их дружбе. Хай стал иначе относиться к Ланнону, и Ланнон искал причину. Он отбросил мысль о том, что это, возможно, следствие долгого отчуждения. Нет, тут что-то другое. Хай что-то скрывает, он отдалился. Редко проводит ночи во дворце, разделяя с Ланноном игру в кости, вино и смех. Часто, когда Ланнон посылает за ним вечером, Хай вместо того чтобы прийти с лирой и новой песней, присылает через раба ответ, что болен, или спит, или пишет.

Ланнон нахмурился и услышал, что Риб-Адди повышает голос. Ланнон повернулся к хранителю книг.

– Что? – взревел он, и лица чиновников пожелтели от страха. Чиновники уткнулись в свитки.

– Мой господин, в южном конце шахты обрушилась скала, – промямлил Риб-Адди. Его уже перестало изумлять, что из множества чисел Ланнон немедленно выбрал десятипроцентное снижение добычи на одной из десятков маленьких шахт Срединного царства.

– Кто старший надсмотрщик? – спросил Ланнон и распорядился заменить этого человека. – Это небрежность, и я этого не потерплю, – сказал он. – Затронута выработка, гибнут ценные рабы. Я предпочту потратить больше крепежного леса, это в конце концов обойдется дешевле.

Риб-Адди продиктовал одному из чиновников приказ, а Ланнон, уставившись в окно, вернулся к мыслям о Хае. Он вспоминал, как раньше присутствие Хая делало любой его триумф более ценным, а любое разочарование менее горьким. Все хорошее происходило, когда рядом с ним был Хай.

В редкие минуты внутренней честности Ланнон сознавал, что Хай Бен-Амон – единственный, кого он может назвать другом.

Положение отдаляло его от прочих. Он не мог требовать от окружающих человеческого тепла и дружбы, в которых нуждается и царь. Его жены и дети боялись его. В его присутствии они чувствовали себя неуверенно и уходили с явным облегчением.