Шрифт:
– Этак я, пожалуй, и вправду поправлюсь!.. Что же тогда сделается? Я готовлю вас к моей смерти, а сам вот не умру! Но когда-нибудь я должен умереть! Что же я скажу вам тогда, когда стану умирать истинно? Мне скучно будет повторять то, что я вам уже сказал!..
Михал спросил лекарей, насколько серьёзно болен Осман:
– Я вижу, что он поправляется. Стало быть, его недуг несмертелен?..
Двое лекарей молчали, смущённые. Но третий решился и заговорил:
– Нет, господин, не стану скрывать, это смертельная болезнь. Я не хочу лгать вам. Эта болезнь заключается в чрезмерном увеличении некоторых внутренних органов, ведающих мужской силой. Также при этой болезни портится кровь и внутренности размягчаются [321] . Смерть бывает мучительной. Но мы сделаем всё для того, чтобы облегчить страдания султана Гази!..
321
...внутренности размягчаются...– Поданным некоторых хроник, возможно подумать, что Осман умер от гипертрофии предстательной железы, перешедшей в раковое заболевание.
«Я знал, что болезнь эта - смертельная!
– думал Михал.
– Это знает и Осман. Он не мог ошибиться! Он знает...» Далее не хотелось думать. Михал был моложе Османа, но понимал, что жизнь идёт под уклон, кончается. Умрёт Осман, бывший воплощением деятельной жизни Михала; умерли и ещё умрут многие сверстники Михала, сподвижники Османа. Умрёт и сам Михал... А не хотелось умирать!..
По приказанию лекарей привезли в особых кувшинах, в которых вода могла долго сохраняться, лечебную воду из горячих источников. В этой воде купали больного в большом глазурованном сосуде-корыте. Но всё же временное улучшение сменилось снова ухудшением. Османа мучили боли, волосы выпадали не только с головы, падали волосы бровей и ресниц...
– Я теперь похож на каландара [322]– поющего дервиша, - Осман находил силы для шуток.
– Но каландары нарочно бреют бороду, выбривают голову, выщипывают брови и ресницы; а я становлюсь каландаром без бритвы и щипцов!..
Теперь Осман зачастую не мог заснуть ночами от болей. Но он старался быть терпеливым, сдерживал стоны и развлекал себя долгими беседами с Михалом...
– Видишь, - говорил Осман, - видишь, и я задолжал! А теперь вот пришло время расплаты! Каждый из людей - должник. Живёшь, порою даже и долго живёшь должником, но время платить, оно непременно наступает! Для каждого. Теперь это время расплаты пришло и для меня. А время моей жизни уходит... Я помню, мой отец Эртугрул любил говорить о времени...
322
...на каландара...– Каландар - бродячий дервиш, ведущий, подобно греческому салосу-юродивому, нарочито странный и даже аморальный образ жизни.
Иногда Осман призывал к себе Мальхун и она молча сидела рядом с ним, лежащим. Все слова они сказали друг другу уже давно...
– Михал, брат!
– сказал Осман.
– Следует послать за моими сыновьями. Ты тоже оставайся при мне. Осаду Бурсы пусть покамест возглавят мои зятья, Илери Алп и Ахмед Алп... И пусть никто не произносит излишних слов...
Послали за сыновьями Османа и они поторопились прибыть.
Осман велел приготовить баранину в глиняном горшке и приправить её обильно толчёными травами острыми; также приказал он подать сок винограда и яблоки...
У постели султана Гази собрались его сыновья. По настоянию Османа здесь же оставался и верный Михал...
— Ешьте, — сказал Осман, чуть приподымая руку, словно бы хотел указать на поставленные кушанья.
– Ешьте, а я уже не могу есть, не принимает моё нутро пищу. Скоро конец! Но я ещё могу говорить и буду говорить с вами. Но всё же сначала поешьте: я хочу видеть, как вы едите...
Осман полулежал на подушках, одетый в исподнее из белого мягкого полотна, поверх исподнего надет был лёгкий распашной халат. Все послушно принялись за еду. Осман разглядывал сыновей. Взгляд его то и дело останавливался на лицах Орхана и Алаэддина. Вот Орхан... Словно бы лицо Мальхун проглядывает в лице её первенца... карие глаза... светлое лицо... лицо болгарина-славянина... И Алаэддин таков... А сыновья Рабии Хатун - тюрки, красивые тюрки... Хамид, кажется, немного похож на Эртугрула... Осман напряг память; всплыл со дна памяти напряжённой смутный облик Эртугрула, каким помнил его Осман, каким был Эртугрул некогда, уже очень давно... Да, пожалуй, Хамид немного похож на деда... И никто из сыновей Орхана не носит по старинке войлочную шапку, у всех на головах тюрбаны, все срезали косы... Но именно теперь Осману жаль старых обычаев... Надобно быть мудрым; надобно понимать, как понимал отец Эртугрул, что время бывает разное, время приходит и время уходит... Теперь уходит время Османа и приходит время его сыновей...
Осман заговорил:
– Сыновья! Хотел бы я видеть своим преемником Орхана. Согласны ли вы?
– Теперь он не смотрел на лица своих сыновей, пальцы его то сжимались, то разжимались; он, должно быть, одолевал боль. Все молчали, чуя в своих сердцах жалость...
– Что молчите?
– спросил Осман, справившись с приступом боли.
– Да я знаю, знаю, отчего вы молчите. Жалеете меня. Жалейте. Аллах милостивый подарил мне это счастье: никто из моих детей не ждёт, не хочет моей смерти!.. Но согласны ли вы с моим выбором наследника?
Заговорил Алаэддин:
– Думаю, наш брат Орхан будет из всех нас лучшим! Он более всех нас пригоден для того, чтобы править и воевать...
– А ты, Орхан, что скажешь о себе?
– спросил отец.
– Я не вправе сейчас говорить, но если моя судьба - править страной и быть полководцем, я исполню это как возможно хорошо...
Осман посмотрел на сыновей Рабии Хатун:
– А вы, Савджи, Мелик, Чобан, Хамид, Пазарлу!..
– Он переводил взгляд с одного лица на другое и называл по имени каждого... — И вы — мои сыновья, и вас я люблю! Скажите мне, что думаете вы о моём выборе!..
И все пятеро - почти в один голос - сказали, что одобряют выбор, сделанный Османом...
– Орхан!
– сказал Савджи.
– Орхан!
– повторил Мелик.
– Орхан!.. Орхан!.. Орхан!..
– дружно подтвердили Чобан, Хамид и Пазарлу...
– Стало быть, Орхан, - подытожил отец Осман.
– Помните, что вы согласились со мной. Не ссорьтесь друг с другом...
– Осман сжал губы тёмные, запёкшиеся, и добавил: - Насколько это будет возможно...
И нам не известны никакие ссоры меж сыновьями Османа...