Я открыла рот, чтобы сказать, что мы ничего не знаем, но тут Бри толкнул меня локтем и спокойно сказал, что девушка пошла вниз, в деревню. Красивая девушка с блокнотом и рюкзаком. Спустилась вниз напрямик, через оливковые посадки. Полчаса тому назад.

Англичанин поднял брови и замер, пытаясь разобрать слова брата. Потом он положил свои покупки на землю и хотел спросить что-то еще, но брат сказал, что мы спешим, и потянул меня в аллею. Мы шли так быстро, как только могли, а потом посмотрели друг на друга и побежали.

Когда мы достигли поворота на Траяно, я остановилась и села на землю, новые сандалии стерли мне ноги в кровь.

– Ничего, пойдешь босиком, – сказал брат, опускаясь возле меня на колени.

Он расстегнул пряжки, стянул сандалии с моих ног и сунул их себе в задние карманы джинсов: левую в левый, а правую – в правый. Я засмеялась и спросила его, правда ли, что девушка с косичками ушла в сторону гавани. Может, нам тоже пойти в порт и найти ее? Скажем, что они разминулись, что ее парень купил целую корзину еды и бегает по парку, расспрашивая прохожих. За это нам перепадет еще пара монет.

Брат поднялся на ноги и покачал головой:

– Никогда не лезь в чужие дела, Петручча. Я видел, как художница шла в сторону порта, размахивая блокнотом. Может, они поссорились, и она не хочет его видеть.

Как можно не хотеть видеть такого красавца, думала я, плетясь босиком по острой гальке, когда я вырасту, у меня будет такой парень, как мой брат, и такой парень, как дружок художницы. Спустя восемь лет к этим двоим добавился наш преподаватель криминалистики: генуэзец с низким мерцающим голосом, от которого у меня колени подгибаются. Я всегда захожу в аудиторию последняя, чтобы постоять за дверью и послушать, как он говорит: Ну-с-с, а где же сегодня синьорина Понте?

Одним словом, в тот день, на пожарище, я видела его, Садовника. Он соврал мне, когда сказал, что не бывал раньше в наших местах. Он шел из деревни в усадьбу с продуктами в бумажном пакете, и ему явно не пришлось пробираться через дыру в стене. Значит, он был гостем Стефании. Приехал к ней со своей подругой. Зачем же ему было это скрывать?

Человек, достойно гостивший в поместье еще при жизни старой хозяйки, приезжает снова и устраивается на сезонную работу как бродячий музыкант. Кому придет в голову вести себя так, если не лазутчику с вражеской стороны?

Каким могло быть имя ребенка, если мать у него была англичанка, а отец и вовсе знать его не хотел? Раз уж Стефания оплатила крестины и даже наняла фотографа, значит, она хотела участвовать в судьбе ребенка, хотя бы поначалу. И пожелала крестить его по греческому обычаю. Так что имя тоже могло быть греческим. Если верить слухам, Стефания поссорилась с сыном из-за юной горничной и выставила его вон. Полагаю, он этого никак не ожидал, но хозяйке поместья приснился святой Андрей, потребовал свадьбы, и она стала тверже и неподатливей, чем тысячелетняя узловатая олива.

Англичанка увезла младенца домой, он вырос в Ноттингеме и вернулся через много лет, может быть, в тот самый день, когда мы встретились в усадебном парке, или раньше. Мне было одиннадцать, а ему года двадцать два, наверное. Значит, его крестины состоялись в часовне примерно в семьдесят седьмом, во времена расцвета «Бриатико». Мои родители даже не были друг с другом знакомы, так давно это было. Отец привез маму в Траяно в восемьдесят первом, после неапольского землетрясения, они познакомились в палаточном лагере в Авеллино, где жили тогда люди, чьи дома были разрушены.

Зачем внуку Стефании скрывать свое имя? Затем, что он намерен получить часть своего наследства и не хочет, чтобы ему помешали. Садовник слишком хорош, чтобы работать пианистом в богадельне – он без труда нашел бы работу в городе. Значит, у него есть причина, чтобы жить здесь. Из любви к этому дому, где он родился? Нет, это романтично, а он не романтик, вся его меланхолия происходит от неприкаянности. Когда нужно, он мгновенно собирается в жесткую конструкцию и возводит вокруг себя неприступные железные леса. Вот как теперь со мной. Я ведь даже взгляда его поймать не могу.

Что до Ли Сопры, то он наверняка считал себя законным владельцем, лишенным наследства по жестокому недоразумению. Не думаю, что присутствие в доме вещи, в которую мать вложила деньги во времена Anni di Piombo, как другие вкладывали в золото или картины, могло быть для него секретом. С тех пор синяя марка наверняка поднялась в цене раза в полтора, а цена на землю упала, так что марка могла оказаться самой желанной частью наследства, что до самого «Бриатико», то он был отписан монастырю и потерян для обоих.