Гневный оклик инженера заставил меня открыть глаза и обернуться. Солнце выбралось из-за скалы и светило теперь прямо в лицо. На пляже почти никого не было, зато неподалеку от воды расположилось немецкое семейство с детьми. Похоже, я отсутствовала слишком долго, и, оставшись без присмотра, инженер заснул на полуденном зное. А теперь его разбудили визгливые голые дети, которым давно пора надевать на пляже трусы. Я вытащила из сумки бутылку со сладкой водой, дала пациенту напиться и предложила ему лосьон для загара. Потом расстелила свое полотенце и легла рядом, чтобы он успокоился.

Остается вопрос: как Садовник встретился здесь со своим отцом? У меня могли бы быть сомнения по этому поводу, не наблюдай я за ними с таким напряженным вниманием. Эти двое никогда не разговаривали на людях. Как два враждующих клана каморры, заключившие временный союз. Трудно поверить, что они могут быть родней. У них нет ни одной общей черты, кроме темной прохладной сухости, которая напоминает мне известковую пещеру на окраине деревни. В детстве нас с братом заставляли ходить в эту пещеру, чтобы перевернуть круги зревшего там овечьего сыра, разложенные на белой холщовой подстилке. Дорога была длинной, и мы брали с собой хлеб, чтобы поджарить его над золой, и фляжку с маслом, чтобы полить его, посолив крупной солью.

Надо будет разглядеть дырявую фотографию получше, когда вернусь в гостиницу. Вероятно, одна из двух девиц, скромно стоящих в часовне, и есть бывшая служанка Стефании. Хороша ли она была? Капитан всегда казался мне некрасивым, задолго до того, как я начала его подозревать. Бледное большеротое лицо лицедея, наглая повадка, близко посаженные глаза – во что, ради всего святого, влюбилась бестолковая англичанка?

Этот парень как будто из стены вылупился. Не могу понять, как он прошел незамеченным по единственной тропинке, ведущей к павильону. Парковая стена сложена из светлого камня, и ночью на ней видна любая тень. Может, он спьяну продирался через заросли? Вид у него был потрепанный, но походка и стать молодая. Значит, не постоялец. Он шел прямо на меня, бормоча что-то про зажигалку, лампа выхватила его контур из темноты и пустила голубоватый блик по совершенно лысому черепу. Деревенщина, они все тут бреют головы наголо.

Мне пришлось быстро перепрыгнуть через перила, отойти и спрятаться в зарослях бузины. Парень ввалился в беседку, подошел к покойнику, наклонился и заорал ему прямо в ухо: «Дай мне прикурить, божий человек. Ты что же, напился как свинья? Я, брат, тоже сегодня пьян».

Не дождавшись ответа, он наклонился к лицу Аверичи и долго всматривался, наклоняя голову, как собака – влево и вправо. Потом он попытался поднять его, хотя это было непросто, дотащить до скамейки и посадить. Потом он провел пальцем по его шее, посмотрел на свои пальцы, охнул и отошел на два шага. Какое-то время он крутился по беседке, бормоча себе под нос, а потом подошел к трупу, склонился над ним и ловко обшарил карманы. Мелькнул бумажник, щелкнул браслет часов. Парень постоял еще немного, вслушиваясь (кряканье козодоя, механический треск цикад), потом окликнул кого-то, замахал руками, но ответа, вероятно, не получил. Похоже, это ему не понравилось, он направился к выходу, споткнулся на пороге беседки, выругался и исчез в темноте.

Тело Аверичи осталось лежать в позе задремавшего на жаре (рот открыт, голова закинута на спинку скамьи, руки безвольно лежат ладонями вверх). На лице у него заледенела улыбка, с которой он встретил меня минут двадцать тому назад. Теперь она казалась мне саркастической. И было отчего: сицилийская ошибка только что от меня ускользнула. Уехала в одну из прибрежных деревень (Аннунциату, Траяно или Вьетри). И теперь пропадет вместе с бумажником, который эта пьяная вороватая свинья выбросит в мусор, как только выгребет деньги. Мое наследство покажется ему не более ценным, чем апельсиновая корка или упаковка чипсов.

Дождь начался, когда до гостиницы мне оставалось метров триста. Да только толку-то теперь. А поначалу все шло хорошо, ни единой помарки. Каждой собаке в отеле было известно, что хозяин в ночь на воскресенье уедет играть в Сан-Венсан, выходные в отеле наводили на него тоску. Значит, суббота. Беспроигрышная ставка будет у него с собой, он с ней и так не расстается, а перед игрой уж тем более. Идеальное время для убийства. А на самом деле, хуже не придумаешь. Но это я сейчас понимаю, когда секретные репетиции в южном флигеле выплыли наружу.

Постановкой занималась сама хозяйка, репетировали в полной тайне, после отбоя, в том самом здании, где когда-то жила моя мать (вместе с пятью другими горничными). От гостиницы южный флигель отделяет всего метров семьсот, но это сплошная канадская ель и кипарисы, так что слышно ничего не было.

Тем более что после десяти почти все постояльцы собираются в баре, где здешний пианист играет им французские песенки. Громко и бездарно. Однажды мне захотелось сказать об этом вслух, у меня даже рот открылся, но стоило поглядеть ему в глаза (яркие, быстрые, но больные, как у лишайного пса), как тут же расхотелось.

В шесть утра повар по прозвищу Секондо появлялся в кухне, холодной и просторной, стены в ней выложены голубым кафелем, вдоль стен поставлены плиты, а посреди комнаты стоят два железных стола с поддонами. У повара есть два помощника, один овощной, другой рыбный, они тоже приходят в шесть, а рыбный еще и тележку с рыбой привозит – ее оставляют возле будки привратника еще до рассвета.

Рыба всегда переложена льдом, по одну сторону тележки лежат кальмары, креветки и вонголе, по другую – перламутровая мерлуза и скумбрия, шипастая скорпена или лавраки. Однажды рыбный мальчик заболел – или загулял, – и повар позвал меня на помощь, вручив желтые перчатки и фартук, первые полчаса я только смотрел, а потом попробовал сам – и чуть не отрубил себе палец зубастым ножом для нарезки филе. Это меня разозлило, и я сказал, что останусь помогать.