Что за чертовщина: марка была продана в две тысячи шестом? Это что же получается, ее продали за полтора года до убийства хозяина?

Le false speranze alimentano il dolore! Если я ошибался в самом начале своих построений, подумал он, торопливо набивая трубку остатками табака, то вся история происходила вхолостую, с ревом моторов, но без движения: марки у Аверичи не было, его убили напрасно, и не скрывай он так тщательно свою сделку с аукционом, то, вполне вероятно, остался бы в живых.

Всю зиму в «Бриатико» звенели звенья пустой игры: капитан начал охоту на сицилийскую ошибку, которой не было, к нему присоединился вождь карабинеров, а юный траянец нашел в бумажнике открытку с дыркой, которую Аверичи продолжал таскать с собой в казино, по-прежнему считая талисманом. Простодушный южный жест: аккуратно вырезать марку, а открытку оставить себе, полагая, что она все еще работает. Сохранила малую толику магических свойств.

Когда вдова показала письмо Бри своему приятелю, Ли Сопра уверился, что речь идет о продаже марки и ему стоит встретиться с парнишкой самому. В то время как речь, вероятно, шла о шантаже. Бри хотел денег за молчание. Он считал, что является важным свидетелем и от него зависит судьба хозяйки поместья. Но ему пришлось умереть за грязно-синюю марку, которую он даже в руках не держал.

Все это верно, подумал Маркус, заказав еще стакан гордости и гнева, если предположить, что к тому времени, как в «Бриатико» началась охота за маркой, ее уже и след простыл. Но мы еще не знаем этого наверняка. Сицилийских ошибок может быть две или, скажем, четыре. В этом случае три тевмесских лисицы гонялись за настоящей добычей. А если марка и впрямь unico, то мне придется переписывать всю историю заново. Хорошо бы забрать машину, съездить в Салерно и зайти в местное филателистическое общество. Википедии в таком деле верить нельзя, туда только ленивый не пишет.

Выбравшись из кафе к двум часам дня, Маркус прошел по площади, засыпанной бумажками, пальмовыми ветками и апельсиновой кожурой так плотно, что не видно было брусчатки, и решил завернуть в участок. Забрать машину и съездить в город, к филателистам, сегодня же! Нетерпение кипело в нем, будто кислота в реторте, хотя он вовсе не был уверен, что хочет узнать то, что ему придется узнать. Так бывает, когда в лесу наткнешься на гнездо в развилке дерева и не можешь взять оттуда пятнистое шероховатое яичко, хотя руки так и чешутся – в птичьих яйцах есть что-то привлекательное и отталкивающее одновременно, как и в самом воровстве.

Подходя к зданию с синей вывеской «Carabinieri», Маркус вспомнил, что ехать некуда: все филателисты, эксперты, общественники, а также продавцы кляссеров захлопнули свои ставни и появятся только после Паскетты. Придется подождать три дня, а пока он полистает форумы в Сети. На крыльце лежал желтый пакет с почтой, а в участке он застал только давешнего дежурного, едва доходившего головой до его груди.

– Опять никого нет? И куда твой шеф на этот раз отправился? – Сегодня он обнаружил, что на затылке у дежурного была маленькая аккуратная плешь. Форма была ему велика и морщила в плечах.

– По праздникам они с отцом Эулалио ездят в приходский интернат, это километров сорок отсюда на юг. Наша деревня опекает тамошних сирот, ну знаешь, одежду, книги, сладости, кто что пожертвует. Хотя дела шли гораздо лучше, пока не закрылась гостиница на холме.

– Что же, у комиссара нет семьи, что он опекает чужих детей?

– Тебе какое дело? – Дежурный усмехнулся. – Хочешь за капо поухаживать?

– Не думаю, что он в моем вкусе. А вот ты другое дело.

Маркус подошел к дежурному поближе, уловив слабый чесночный дух. За год, проведенный на траянском берегу, он научился многим здешним уловкам. Тебя оскорбляют намеком – сделай его ярче, похабнее и верни со всей силы, будто теннисный мяч. Только быстро, не раздумывая. Тебя хотят ударить – вцепляйся обидчику в лицо, грызи его зубами, кричи, наскакивай, тебя все равно отлупят, если ты слабее, но ты показал уважение, и это запомнят.

Однажды он видел, как двое портовых парней задирали пьяного рыбака, выползшего из траттории, чтобы слегка освежиться. Тот плескал себе в лицо водой из бочки, как будто не слыша их смешков, пыхтел, отплевывался, потом зашел за бочку, спокойно расстегнул штаны, пристроился было к стене, но вдруг быстро повернулся и обдал одного из парней желтой струей, да так ловко, сверху донизу, что тот захлебнулся от ярости. Маркус застыл у дверей, просчитывая, стоит ли заступаться за беднягу, но кровавая стычка не состоялась: через несколько секунд все трое зашлись в хохоте, а тот, кого облили, еще и по плечу постучал оскорбителя: Che zuccone! Vuol piovere, mi pare!

Какая застенчивая эта почтарка за стеклом, думал Маркус, проходя мимо почтовой конторы, жаль, что она так и не показалась. В тот день, когда я застрял с ней в створчатых дверях траттории, солнце светило мне в глаза, и я не увидел ее лица, заметил только, что нос – слишком тонкий, с розовым кончиком, а кожа слишком светлая для южанки. Местные девицы изрядно смахивают одна на другую: смуглые, будто оливки каламата, низенькие, крутобедрые, с блестящими грудами волос на плечах. Петра тоже была оливкой, только твердой и зеленой, недозрелой. Такие оливки на рынке продают пересыпанными крупной солью, чтобы убрать горечь.