Шрифт:
А было так... Мурза вошел в комнату, всего один светильник горит, остановился у двери, огляделся. Эрви забилась в угол лежанки, сидит, колени обняла, поджала к животу, глаза блестят.
— Я приехал,— сказал мурза.
— Вижу.
— Ты меня ждала?
— Ждала.
— Значит, я тебе нужен?— Кучак шагнул к лежанке.
— Кто меня домой отпустит без тебя?
— Почему подарки не взяла?
Эрви молчала.
— Я думал, ты будешь со мной.
— Нет. У меня муж есть.
— Почему за тобой полгода не едет?
— В Казани стены высокие.
— Попросил бы. Может, я отдал бы.
— Аказ гордый.
— Но сколько времени прошло...
— Мой муж мне верит. Десять, двадцать лет я здесь просижу— все равно возвращусь такою, какая ушла. Или не возвращусь совсем. Если бы не надеялась на это, живой меня не застал бы.
— Я тебя понимаю, Эрви. Но должен сказать: с твоей родины вести плохие есть. Аказ пропал...
— Я не верю тебе.
— И я тоже вестям этим не верю. Подожди немного — сейчас у меня много важных дел? Потом — поедем в Нуженал. Если Аказ там — отдам тебя ему. Если нет — просить буду тебя со мной в Казани жить. Согласна ли?
— Там видно будет. Подожду. Делай свои дела. Но знай: дотронешься до меня — умру.
— Спи спокойно. Жди.
Из гарема Кучак пошел прямо к хану. От сыновей он узнал, что дела в ханстве плохи.
Сафу-Гирея он застал совсем расстроенным. Хан вяло поругал мурзу за долгое сидение в Бахчисарае, потом спросил:
— Как здоровье моего брата Саип-Гирея?
— Брат твой ушел в сады Эдема.
— Умер?—так же равнодушно переспросил Сафа.— Кто теперь?
— Саадет-Гирей. Тоже твой брат.
— Средний,— уточнил Сафа.— А как он поживает?
— Плохо, могучий.
— Только на трон сел и уже плохо?
— Горячая голова. Наместника султана обидел, теперь то и гляди из Стамбула шелковый шнурок пришлют. Беи хана не слушают, войско из своих бейликов не дают, король польский снова грозит войной. Саадету, в случае беды, свой дом защитить нечем... Мы долго думали, выжидали...
— Здесь тоже плохо,— Сафа накурился кальяна и казался пьяным,—Булат меня не слушается тоже, все делает, как захочет. С Москвой сносится, наверно, скоро русские рати позовет. Другого хана у князя Василия просят. Шигалея грязного. Если Москва рать пошлет, что делать будем?
— Саадет-Гирей советовал: Булата и его сторонников убить, на коренных казанцев нагнать страху...
— Легко сказать — убить. У меня своих воинов нет, только охрана — полторы тысячи. И то они не мои, а твои. А у Булата, сам знаешь, сколько...
— Саадет сказал: если будет больно плохо, пусть Сафа в Крым едет.
— А ты?
— А я здесь останусь. Султан оставлять совсем Казань не велел. Если так не сделаем, он и тебе шелковый шнурок приготовит. И глазом не моргнет.
— Будь проклят тот день, когда я согласился стать ханом Казани!—воскликнул Сафа и отбросил в сторону мундштук кальяна.
Мурза огляделся в Казани: дела не так безнадежны. Булат, конечно, силен дружбой с Москвой, но если его припугнуть, то можно послов московских, которые мутят в Казани воду, выгнать. Правда, Сафа-Гирей клятву Василию-князю дал, но какой хан когда и где клятвы держался?
Придумано—сделано. Один лабаз торговый у эмира Булата спалили, пригрозили, что если и далее эмир против хана будет — все спалят. Послов московских из Казани выгнали, имущество их забрали. Стали потихоньку сторонников Булата шерстить.
Казанцам, державшим сторону Москвы, тяжело стало жить. Сафа и Кучак не щадили тех, кто им противился, а повеления из Москвы не слушали. Дошло до того, что отказались от своих послов, которых раньше сами же на Москву послали. А те, не будь плохи, собрались вместе да и бух государю московскому письмо:
«Огныне Сафе-Гирею мы служить не хотим,— писали они,— ни послал нас сюда за великими делами, но что мы здесь ни делали, он все это презрел, от нас отступился, а если мы ему ненадобны, то и он нам ненадобен. А в Казани у нас родня, бритья и друзья. Пошли же нас к Васильсурску, мы отпишем им грамоты, и они за нас станут, потому как Сафа-Гирей многим неугоден. Пристали к нему крымцы да ногаи, да тутошние лихие люди, а весь народ с ними не вместе. Земля ждет твоего государева жалования: быть ли царем на Казани Сафе-Гирею или кого другого пришлет государь. Было бы по-доброму если бы Государь послал Шигалея...»