— Послушайте, я не имел в виду…

— Нет, вы имели в виду именно то, что сказали, — оборвала она его. — Не надо сглаживать. По-вашему, я зря трачу время.

— Я этого не сказал.

— Но очень близко к этому. Но вам не стоит волноваться, мистер Сэнфорд. Когда я говорила о своей карьере, я преувеличивала. Я еще не сделала того, что хочу, а после сегодняшнего дня вообще не вижу для себя возможности. — Она допила бренди. — А теперь можем ехать. Один небольшой стакан — моя норма.

Он открыл рот, словно хотел что-то добавить, потом передумал. Покачав головой, он вышел из кабины и направился к стойке оплатить счет. Она поднялась и ждала его у двери.

Всю дорогу до гостиницы они промолчали.

Черт возьми! Волновалась Пит, сидя в машине, наполовину уткнув лицо в воротник пальто. Почему это должно закончиться именно так? Он был так заботлив, думала она, такой необыкновенный, так понимал душевное состояние, когда в семье кто-то болен психически… Она даже понадеялась в душе, что он, может быть, останется в ее жизни. Ей так хотелось иметь кого-то, кому она могла выплакаться, рассказать о маме, о своих неосуществленных честолюбивых планах. Он сказал, что готов выслушать, и будь немного больше времени, она могла бы воспользоваться возможностью.

Но откуда ни возьмись возник этот дурацкий спор. Ее ошибка или его? Пит не знала. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что спор помешал им подружиться. Он счел глупым ее выбор карьеры; она подумала, что он ограниченный и самодовольный, неспособный увидеть, что создание прекрасного по-своему благородное занятие.

На автостоянке они в замешательстве стояли у ее, взятой напрокат, машины, оба чувствовали неловкость и искали способ расстаться по-доброму.

— Благодарю вас. Вы очень облегчили мне трудную ситуацию, в которой я оказалась.

— И усложнил простую, — сказал он.

Она пожала плечами.

— Пит…

Она посмотрела на него.

— Меня некоторое время не будет. Но когда я вернусь, мне бы хотелось увидеть ваши рисунки. Держу пари, они недурны…

— Они будут такими, когда у меня появится возможность. А сейчас они в большинстве своем у меня вот здесь. — И она коснулась головы. Он улыбнулся.

Она видела его в зеркале машины, все еще стоящего и наблюдающего, как она уезжает.

Что она могла сказать? Каких слов ждала от него? Ее ошибка или его? Она думала об этом всю дорогу домой.

Но утром все мысли о Люке Сэнфорде были оттеснены гневом и раздражением на деда.

Разумеется, он, переполняемый вопросами, ждет ее в больнице, сгорая от нетерпения узнать, как прошел праздник. Понравился ли Беттине шоколад? А что давали ее матери нацисты, если она угождала им, подумала Пит?

Она отложила посещение деда до позднего утра, но, в конце концов, поняла, что нельзя избежать этого разговора.

Когда она вошла к нему в палату, Джозеф показался ей маленьким и старым, огромная нога в гипсе была поднята. Лицо озарила улыбка, когда он ее увидел.

— Дорогая, ты должна мне все рассказать о вашем замечательном Дне Благодарения. Как моя девочка?

— Ты должен был рассказать мне, — начала Пит, весь гнев прошедшего дня забился вглубь. Она вцепилась руками в перекладину спинки кровати. — Ты должен был рассказать мне правду о маме, дедушка. Я имела право знать ее.

— О чем ты говоришь? Что за правду? Какую? — Голос, полный негодования, но в нем послышался страх.

— О войне. Об Освенциме. О том, что сделали с ней нацистские ублюдки.

Он сидел прямо, насколько позволяла ему нога, словно пытаясь защитить самого себя, но, увидев, что это бесполезно и признав поражение, осел глубоко в подушки, отчего стал выглядеть даже меньше, чем прежде.

— Как сказать юной девушке, что ее мать была шлюхой?

— Она не была шлюхой! Никогда не называй ее так! Она жертва. Беспомощная молодая женщина, прошедшая ад. И с тех пор она отчаянно хотела, чтобы это не было правдой.

Он закрыл глаза, лицо осунулось и посерело.

— Я старался потакать ей, — сказал он, и голос его звучал тихо, будто доносился издалека. — Я думал, если мы отбросим это и никогда не будем говорить о прошлом, если я буду просто любить ее, она со временем забудет. Может быть, я думал, что смогу сделать так, будто этого никогда не было.

— Но это было, дедушка, и ты никогда не давал ей возможность посмотреть правде в глаза, поскорбеть о том, что она потеряла, дать ей почувствовать гнев и боль, чтобы они прорвались наружу.

Он улыбнулся вымученной улыбкой.

— Тебе надо было остаться в колледже, Пит. Из тебя получился бы хороший психиатр.

— И ты не дал мне возможность понять ее, — продолжала она, слишком рассерженная, чтобы ее могла тронуть его боль. — Если бы я знала, то, может быть, смогла помочь ей.

— Возможно, я был не прав.