— Как тебе удалощ ошвободитьша? — спросил Обри, когда они остались одни.

Он опустился на складной стул, не проявляя ни малейшего желания приблизиться или обнять ее. Но Джоанна почувствовала от этого только облегчение.

— Меня спасли верные люди, посланные моим братом Уильямом де Шампером, да упокоит Господь его душу.

— Аминь. И что ты теперь ждешь от меня?

Джоанна вздохнула. Что ж, они с Обри и ранее были чужими, а эта разлука вообще отдалила их друг от друга.

— Я хочу справиться о своей дочери.

— Ах да! — хлопнул рукой по подлокотнику стула Обри. — О той ублюдошной малышке, какую ты навяжала мне. Она в Яффе, под пришмотром твоей ворщуньи Годит. Они живут в башне, где рашположилищ жены мештных крештоношцев. Однако, дорогая, неражумно нашинать нашу вштрешу напоминанием о твоем грехе — грехе шупружешкой неверношти!

— Я всегда хотела иметь ребенка, Обри, — вздохнула Джоанна. — Ты мне в этом отказывал. Однако сейчас я хочу поговорить с тобой о другом. Как я заметила, в Рамле нет настоящих укреплений, строительство только началось. Поэтому спешу предупредить, что по Дороге паломников в сторону Яффы движется из Иерусалима огромное войско сарацин. Думаю, уже к вечеру их передовые отряды будут здесь!

— Ты это придумала? — спросил Обри после продолжительного молчания.

— О, ради самого Неба, Обри! Зачем мне такое придумывать? Или ты себя среди руин Рамлы считаешь настолько неуязвимым, что даже не проверишь достоверность моих слов?

Он какое-то время размышлял, потом подошел к столу, где лежала развернутая карта, и попросил Джоанну показать, где она видела армию Саладина. Но она медлила, ибо карты крестоносцев отличались от тех, какими пользовался Иосиф, и ей необходимо было понять, где может находиться тот одинокий кастель, в котором они провели прошлую ночь. И она так и сказала, что не может пояснить, где именно сейчас войско, но они ехали ровным кентером около пяти часов, и хотя войско обычно передвигается неспешно — медленное движение возов и походный шах пехотинцев обычно задерживают всадников, — однако командиры сарацин могут выслать вперед своих конников, чтобы неожиданно напасть на Рамлу.

— Это пришкорбно, — произнес Обри, и Джоанна не могла понять по его интонации, расстроили или позабавили супруга ее рассуждения, — слишком спокойным он выглядел, даже усмехался. Может, не верит?

Обри же, заметив ее недоумевающий взгляд, сказал:

— Я прибыл шюда иж Яффы только пару дней нажад, доштавив материалы для поштройки укреплений, а также — и это ошень важно! — деньги для оплаты жа работу каменщикам и шлужившим в Рамле воинам. Вще это немалый груж, и мы не шможем так быштро вще это раждать… или увежти обратно.

— Придется постараться, — хмыкнула Джоанна. Впрочем, ей было не до веселья. — О Пречистая Дева! Обри, о чем ты рассуждаешь, ведь когда здесь появится армия сарацин, человеческие жизни будут куда важнее и стройматериалов, и серебра! Поспеши же сообщить людям о грядущем нападении. Вы ведь не сможете противостоять огромной армии. Вам надо срочно уезжать в Яффу, сообщить о нападении и готовиться к обороне.

— Я вижу, ты штала неплохо ражбираться в военных дейштвиях, жена. Однако ни один иж наших ражъеждов не вернулшя ш уведомлением о шарачиншком войшке. И вообще, нам ижвештно, что Шаладин шобираетша идти шовшем в другом направлении. Но хорошо. Я отправлю ражведчиков ошмотреть дорогу, и пока твое донещение не подтвердитща…

— Ты хотя бы прикажи людям собираться. Твои разведчики могут подтвердить мои слова слишком поздно, а тебе ведь так надо спасать богатства, коими ты распоряжаешься тут!

Хотела она или нет, но в ее голосе прозвучал невольный сарказм — Джоанна еще не забыла, что ее муж очень жаден и всегда прежде всего заботится о деньгах. И Обри это уловил. Он резко повернулся и вышел из шатра. Она осталась внутри, не зная, что предпринять: удостовериться ли заверениями мужа или просто сообщить всем в Рамле, что они в опасности?

И вдруг она услышала громкий смех Обри.

— О, да это же мой жнакомый еврей Иошиф! Ну что, шобака иудейшкая, школько теперь я могу жаштавить тебя жаплатить жа твое ошвобождение?

Джоанна поспешила наружу, увидела, как Обри схватил Иосифа за плечо и грубо его трясет. Она уже знала, как некогда ее муж пленил и держал взаперти этого еврея, пока добивался, чтобы за него заплатили выкуп. И она кинулась к Обри, оттолкнула от Иосифа.

— Не надо! Этот еврей — один из тех мужественных людей, которые не побоялись приехать за мной и вызволить из плена Малика аль-Адиля. И ты должен наградить его, а не хватать!

Но Обри лишь хохотал. Шепеляво заявил собравшимся воинам, что его жена после плена у сарацин так прониклась симпатией к христопродавцам, что…

Он не договорил, ибо заметил в толпе Мартина.

— Три тыщачи щепок Швятого Крешта! Кого я вижу? Эй, немедленно шхватить этого предателя!

Возникла некая пауза. У Джоанны перехватило дыхание. Она вдруг с ужасом поняла, что, доставив ее в лагерь крестоносцев, Мартин тем самым отдавал себя в руки людей, для которых он всегда был предателем. А Обри уже кричал, что это тот самый Арно де Бетсан, который когда-то заманил крестоносцев в ловушку при Хаттине. И тот самый Мартин Фиц-Миль, который был лазутчиком Саладина в войске крестоносцев на пути в Яффу и за которым охотился сам маршал де Шампер, назначив за его голову немалую награду.