— Желч из Горячих Слез, — провозгласила Адъюнкт. — Прошу присоединиться к нашему штабу. Мы сможем обсудить расположение ваших сил за обедом — к сожалению, скромным обедом…

Вождь хундрилов величественно выпрямился. Встал лицом к Адъюнкту. — Скромным? Нет. Мы привезли с собой еду и ночью будет пир — солдат ни один не уйдет без куска мяса бхедрина или кабана! — Он оглядел свиту, выделив того, кого искал: — Имрал! Тащи свои кости к фургонам и прикажи им ехать сюда! Найди две сотни поваров и проследи, чтоб были трезвые! Если нет, я им головы отрублю!

Воин Имрал, тощий старец, совсем вспотевший под архаичными бронзовыми доспехами, ответил широкой беззубой улыбкой, развернул коня и поскакал вверх по склону.

Желч развернулся и воздел руки — крылья на предплечьях, казалось, раскрылись шире. — Пусть Собакодавы дрожат! — заревел он. — Горячие Слезы вышли на охоту!

Каракатица подобрался поближе к Смычку: — Одной проблемой меньше — паренек-викан наконец на твердой почве. Одна рана зашита, но другая открылась.

— Другая? Ох, ты прав. «Тень виканского вождя — Кулака снова восстала. Бедная девочка».

— Наследие Колтейна и так кусает ее за пятки… извини за вольность, — продолжал сапер. — Но она умеет делать хорошую мину…

«Выбора нет». Смычок встал лицом к взводу. — Собрать вещи, солдаты. Нужно вырыть ямы для дозоров… до обеда. — Он ухмыльнулся, слыша стоны. — И считайте себя счастливчиками — вы проворонили разведчиков, и вряд ли это можно записать в вашу пользу, верно?

Он проследил, чтобы все собрались. Геслер и Бордюк подходили со своими солдатами. Каракатица хмыкнул: — Если ты не заметил, Скрип, — сказал он тихо, — мы и сами ублюдков проворонили.

— Ты прав, я совсем забыл. Хм, вот снова. Забыл.

Каракатица поскреб заросшую челюсть: — Странно. О чем мы толковали?

— Бхедрины и кабаны, кажется. Свежее мясцо.

— Точно. Слюнки текут от одной мысли.

Гамет помедлил у командного шатра. Пир был в разгаре, хундрилы сновали по лагерю, ревя свои дикарские песни. Откупорили кувшины со сброженным молоком, и кулак был чертовски уверен, что многие порции то пережареного, то полусырого мяса преждевременно удобрили землю за кругом костров. А если нет, время до рассвета еще остается…

Завтра переход будет наполовину уменьшен, хотя даже марш длиной в пять звонов наверняка заставит почти всех солдат сожалеть о ночных излишествах.

Или нет.

Он увидел, как мимо проходит один из его морпехов. Дикарка из хундрилов ехала на нем, обвив ногами поясницу и руками шею. Она была голая, да и морпех почти без одежды. Покачиваясь, парочка скрылась в темноте.

Гамет вздохнул и потуже натянул плащ. Повернулся и пошел к двоим виканам, стоявшим снаружи шатра Адъюнкта.

Они были из Вороны, седовласые и унылые на вид. Узнав кулака, оба расступились. Он прошел мимо, поднырнул под полог.

Все офицеры уже ушли, оставив Адъюнкта наедине с Желчем. Вождь вольготно возлежал в тяжелом старинном кресле, привезенном в обозе хундрилов. Он снял шлем, показав массу кудрявых волос, длинных, черных, блестящих от жира. Чернота искусственная, заподозрил Гамет, видя, что мужчине далеко за пятьдесят. Кончики усов опустились на грудь; он казался дремлющим, но могучая рука все еще сжимала ручку глиняного кувшина. Адъюнкт стояла рядом и смотрела на жаровню, словно погрузившись в размышления.

«Будь я художник, зарисовал бы эту сцену. Именно этот момент, и пусть зрители удивляются». Он подошел к столу, где ждал своего времени другой кувшин. — Армия пьяна, Адъюнкт, — пробормотал кулак, наливая полный кубок.

— Как мы, — пробормотал Желч. — Ваша армия потеряна.

Гамет глянул на Тавору, но та никак не реагировала. Он вздохнул, обратился к хундрилу: — Мы еще не провели большой битвы, Вождь Войны. А значит, не познали себя. Вот и всё. Мы не потеряны…

— Но и не найдены, — закончил за него Желч, оскаливая зубы. И сделал большой глоток.

— Значит, уже сожалеете о решении присоединиться?

— Вовсе нет, Кулак. Мои шаманы читали песок. Много узнали о вашем будующем. Четырнадцатая армия будет знать долгую жизнь, но жизнь беспокойную. Вы обречены искать, всегда охотиться… но за чем, не знаете и, верно, не узнаете. Как наши пески, блуждающие вечно.

Гамет скривился. — Не хотел бы спорить, Вождь, но я мало доверяю гаданиям. Ни смертный, ни бог не могут сказать, что мы обречены и осуждены. Будущее остается неведомым, ведь лишь ему мы не можем придавать узор.