Лирика
вернуться

Высоцкий Владимир Семенович
Шрифт:

<1969?>

«Я все чаще думаю о судьях…»

Я все чаще думаю о судьях, —Я такого не предполагал:Если обниму ее при людях —Будет политический скандал!Будет тон в печати комедийный,Я представлен буду чудаком, —Начал целоваться с беспартийной,А теперь целуюсь – с вожаком!Трубачи, валяйте – дуйте в трубыЯ еще не сломлен и не сник:Я в ее лице целую в губы —Общество «Франс – Юньон Совьетик»!

<Между 1968 и 1970>

«Бродят по свету люди разные…»

Бродятпо свету людиразные,Грезятони о чуде —Будетили не будет…Стук —и в этот вечерВдругтебя замечу, —Вот и чудо!Скачетпо небу всадник —облако,Плачетдождем и градом —Значит,на землю надо.Здесьчудес немало355Есть —звезда упала, —Вот и чудо!Знаешь,я с чудесами —запросто:Хочешь,моргни глазами —Тотчаспод небесами!Язаклятье знаю —Ну,скажи: «Желаю», —Вот и чудо!

<1960-е>

«В плен – приказ – не сдаваться, – они не сдаются…»

В плен – приказ – не сдаваться, – они не сдаютсяХоть им никому не иметь орденов.Только черные вороны стаею вьютсяНад трупами наших бойцов.Бог войны – по цепям на своей колеснице, —И, в землю уткнувшись, солдаты лежат.Появились откуда-то белые птицыНад трупами наших солдат.После смерти для всех свои птицы найдутся —Так и белые птицы для наших бойцов,Ну а вороны – словно над падалью – вьютсяНад черной колонной врагов.

<1960-е>

«В тайгу…»

В тайгуНа санях на развалюхах,В соболях или в треухах —И богатый, и солидный, и убогий —БегутВ неизведанные чащи, —Кто-то реже, кто-то чаще, —В волчьи логова, в медвежие берлоги.Стоят,Как усталые боксеры,Вековые гренадерыВ два обхвата, в три обхвата и поболе.И яВоздух ем, жую, глотаю, —Да я только здесь бываюЗа решеткой из деревьев – но на воле!

1970

«Нараспашку – при любой погоде…»

Нараспашку – при любой погоде,Босиком хожу по лужам и росе…Даже конь мой иноходью ходит,Это значит – иначе, чем все.Я иду в строю всегда не в ногу,Столько раз уже обруган старшиной!Шаг я прибавляю понемногу —И весь строй сбивается на мой.Мой кумир – на рынке зазывалы:Каждый хвалит только свой товар вразвес.Из меня не выйдет запевалы —Я пою с мелодией вразрез.Знаю, мне когда-то будет лихо;Мне б заранее могильную плиту,На табличке: «Говорите тихо!»Я второго слова не прочту.Из двух зол – из темноты и света —Люди часто выбирают темноту.Мне с любимой наплевать на это —Мы гуляем только на свету!

<1970>

«По воде, на колесах, в седле, меж горбов и в вагоне…»

По воде, на колесах, в седле, меж горбов и в вагоне,Утром, днем, по ночам, вечерами, в погоду и безКто за делом большим, кто за крупной добычей —в погониОтправляемся мы <судьбам наперекор>,всем советам вразрез.И наши щеки жгут пощечинами ветры,Горбы на спины нам наваливает снег…<Но впереди – рубли длиною в километрыИ крупные дела величиною в век>.За окном и за нашими душами света не стало,И вне наших касаний повсюду исчезло тепло.На земле дуют ветры, за окнами похолодало,Всё, что грело, светило, теперь в темноту утекло.И вот нас бьют в лицо пощечинами ветрыИ жены от обид не поднимают век!Но впереди – рубли длиною в километрыИ крупные дела величиною в век.Как чужую гримасу надел и чужую одежду,Или в шкуру чужую на время я вдруг перелез?До и после, в течение, вместо, во время и между —Поступаю с тех пор просьбам наперекор и советамвразрез.Мне щеки обожгли пощечины и ветры,Я взламываю лед, плыву в пролив Певек!Ах, где же вы, рубли длиною в километры?..Всё вместо них дела величиною в век.

<1972>

Енгибарову – от зрителей

Шут был вор: он воровал минуты —Грустные минуты, тут и там, —Грим, парик, другие атрибутыЭтот шут дарил другим шутам.В светлом цирке между номерамиНезаметно, тихо, налегкеПоявлялся клоун между нами.В иногда дурацком колпаке.Зритель наш шутами избалован —Жаждет смеха он, тряхнув мошной,И кричит: «Да разве это клоун!Если клоун – должен быть смешной!»Вот и мы… Пока мы вслух ворчали:«Вышел на арену – так смеши!» —Он у нас тем временем печалиВынимал тихонько из души.Мы опять в сомненье – век двадцатый:Цирк у нас, конечно, мировой, —Клоун, правда, слишком мрачноватый —Невеселый клоун, не живой.Ну а он, как будто в воду канув,Вдруг при свете, нагло, в две рукиКрал тоску из внутренних кармановНаших душ, одетых в пиджаки.Мы потом смеялись обалдело,Хлопали, ладони раздробя.Он смешного ничего не делал, —Горе наше брал он на себя.Только – балагуря, тараторя —Все грустнее становился мим:Потому что груз чужого горяПо привычке он считал своим.Тяжелы печали, ощутимы —Шут сгибался в световом кольце, —Делались всё горше пантомимы,И морщины – глубже на лице.Но тревоги наши и невзгодыОн горстями выгребал из нас —Будто обезболивал нам роды, —А себе – защиты не припас.Мы теперь без боли хохотали,Весело по нашим временам:Ах, как нас приятно обокрали —Взяли то, что так мешало нам!Время! И, разбив себе колени,Уходил он, думая свое.Рыжий воцарился на арене,Да и за пределами ее.Злое наше вынес добрый генийЗа кулисы – вот нам и смешно.Вдруг – весь рой украденных мгновенийВ нем сосредоточился в одно.В сотнях тысяч ламп погасли свечи.Барабана дробь – и тишина…Слишком много он взвалил на плечиНашего – и сломана спина.Зрители – и люди между ними —Думали: вот пьяница упал…Шут в своей последней пантомимеЗаигрался – и переиграл.Он застыл – не где-то, не за морем —Возле нас, как бы прилег, устав, —Первый клоун захлебнулся горем,Просто сил своих не рассчитав.Я шагал вперед неутомимо,Но успев склониться перед ним.Этот трюк – уже не пантомима:Смерть была – царица пантомим!Этот вор, с коленей срезав путы,По ночам не угонял коней.Умер шут. Он воровал минуты —Грустные минуты у людей.Многие из нас бахвальства радиНе давались: проживем и так!Шут тогда подкрадывался сзадиТихо и бесшумно – на руках…Сгинул, канул он – как ветер сдунул!Или это шутка чудака?..Только я колпак ему – придумал, —Этот клоун был без колпака.

1972

«Он вышел – зал взбесился на мгновенье…»

Он вышел – зал взбесился на мгновенье.Пришла в согласье инструментов рать,Пал пианист на стул и мановеньяВолшебной трости начал ожидать.Два первых ряда отделяли ленты —Для свиты, для вельмож и короля.Лениво пререкались инструменты,За первой скрипкой повторяя: «ля».Настраивались нехотя и хитро,Друг друга зная издавна до йот.Поскрипывали старые пюпитры,На плечи принимая груды нот.Стоял рояль на возвышенье в центре,Как черный раб, покорный злой судьбе.Он знал, что будет главным на концерте,Он взгляды всех приковывал к себе.И, смутно отражаясь в черном теле,Как два соглядатая, изнутри,Из черной лакированной панелиСледили за маэстро фонари.В холодном чреве вены струн набухли —В них звук томился, пауза долга…И взмыла вверх рояля крышка – будтоТанцовщица разделась донага.Рука маэстро над землей застыла,И пианист подавленно притих,Клавиатура пальцы ощутилаИ поддалась настойчивости их.Минор мажору портил настроенье,А тот его упрямо повышал,Басовый ключ, спасая положенье,Гармониями ссору заглушал,У нот шел спор о смысле интервала,И вот одноголосия жрецыКричали: «В унисоне – все начала!В октаве – все начала и концы!»И возмущались грубые бемоли,Негодовал изломанный диез:Зачем, зачем вульгарные триолиВрываются в изящный экосез?Низы стремились выбиться в икары,В верха – их вечно манит высота,Но мудрые и трезвые бекарыВсех возвращали на свои места.Склоняясь к пульту, как к военным картам,Войсками дирижер повелевал,Своим резервам – терциям и квартам —Смертельные приказы отдавал.И черный лак потрескался от боли,Взвились смычки штыками над толпойИ, не жалея сил и канифоли,Осуществили смычку со струной.Тонули мягко клавиши вселенной,Решив, что их ласкают, а не бьют.Подумать только: для ленивой левойШопен писал Двенадцатый этюд!Тончали струны под смычком, дымились,Медь плавилась на сомкнутых губах,Ударные на мир ожесточились —У них в руках звучал жестоко Бах.Уже над грифом пальцы коченели,На чьей-то деке трещина, как нить:Так много звука из виолончелиОтверстия не в силах пропустить.Как кулаки в сумбурной дикой драке,Взлетали вверх манжеты в темноте,Какие-то таинственные знакиКонцы смычков чертили в пустоте.И, зубы клавиш обнажив в улыбке,Рояль смотрел, как он его терзал,И слезы пролились из первой скрипкиИ незаметно затопили зал.Рояль терпел побои, лез из кожи,Звучала в нем, дрожала в нем мольба,Но господин, не замечая дрожи,Красиво мучал черного раба.Вот разошлись смычковые, картинноВиновников маэстро наказалИ с пятой вольты слил всех воедино.Он продолжал нашествие на зал.