Лирика
вернуться

Высоцкий Владимир Семенович
Шрифт:

<1972>

Мой Гамлет

Я только малость объясню в стихе —На все я не имею полномочий…Я был зачат как нужно, во грехе —В поту и в нервах первой брачной ночи.Я знал, что, отрываясь от земли, —Чем выше мы, тем жестче и суровей;Я шел спокойно прямо в королиИ вел себя наследным принцем крови.Я знал – все будет так, как я хочу,Я не бывал внакладе и в уроне,Мои друзья по школе и мечуСлужили мне, как их отцы – короне.Не думал я над тем, что говорю,И с легкостью слова бросал на ветер, —Мне верили и так, как главарю,Все высокопоставленные дети.Пугались нас ночные сторожа,Как оспою, болело время нами.Я спал на кожах, мясо ел с ножаИ злую лошадь мучил стременами.Я знал – мне будет сказано: «Царуй!» —Клеймо на лбу мне рок с рожденья выжег.И я пьянел среди чеканных сбруй,Был терпелив к насилью слов и книжек.Я улыбаться мог одним лишь ртом,А тайный взгляд, когда он зол и горек,Умел скрывать, воспитанный шутом, —Шут мертв теперь: «Аминь!» Бедняга Йорик!..Но отказался я от дележаНаград, добычи, славы, привилегий:Вдруг стало жаль мне мертвого пажа,Я объезжал зеленые побеги…Я позабыл охотничий азарт,Возненавидел и борзых, и гончих,Я от подранка гнал коня назадИ плетью бил загонщиков и ловчих.Я видел – наши игры с каждым днемВсё больше походили на бесчинства, —В проточных водах по ночам, тайкомЯ отмывался от дневного свинства.Я прозревал, глупея с каждым днем,Я прозевал домашние интриги.Не нравился мне век, и люди в немНе нравились, – иязарылся в книги.Мой мозг, до знаний жадный, как паук,Все постигал: недвижность и движенье, —Но толка нет от мыслей и наук,Когда повсюду – им опроверженье.С друзьями детства перетерлась нить,Нить Ариадны оказалась схемой.Я бился над словами «быть, не быть»,Как над неразрешимою дилеммой.Но вечно, вечно плещет море бед, —В него мы стрелы мечем – в сито просо,Отсеивая призрачный ответОт вычурного этого вопроса.Зов предков слыша сквозь затихший гул,Пошел на зов, – сомненья крались с тылу,Груз тяжких дум наверх меня тянул,А крылья плоти вниз влекли, в могилу.В непрочный сплав меня спаяли дни —Едва застыв, он начал расползаться.Я пролил кровь, как все, – и, как они,Я не сумел от мести отказаться.А мой подъем пред смертью – есть провал.Офелия! Я тленья не приемлю.Но я себя убийством уравнялС тем, с кем я лег в одну и ту же землю.Я Гамлет, я насилье презирал,Я наплевал на датскую корону, —Но в их глазах – за трон я глотку рвалИ убивал соперника по трону.Но гениальный всплеск похож на бред,В рожденье смерть проглядывает косо.А мы всё ставим каверзный ответИ не находим нужного вопроса.

1972

«Я бодрствую, но вещий сон мне снится…»

Я бодрствую, но вещий сон мне снится.Пилюли пью – надеюсь, что усну.Не привыкать глотать мне горькую слюну:Организации, инстанции и лицаМне объявили явную войну —За то, что я нарушил тишину,За то, что я хриплю на всю страну,Затем, чтоб доказать – явколесе не спица,За то, что мне неймется, и за то, что мне не спится,За то, что в передачах заграницаПередает блатную старину,Считая своим долгом извиниться:«Мы сами, без согласья…» – Ну и ну!За что еще? Быть может, за жену —Что, мол, не мог на нашей подданной жениться,Что, мол, упрямо лезу в капстрануИ очень не хочу идти ко дну,Что песню написал, и не одну,Про то, как мы когда-то били фрица,Про рядового, что на дзот валится,А сам – ни сном ни духом про войну.Кричат, что я у них украл лунуИ что-нибудь еще украсть не премину.И небылицу догоняет небылица.Не спится мне… Ну как же мне не спиться!Нет, не сопьюсь – я руку протянуИ завещание крестом перечеркну,И сам я не забуду осениться,И песню напишу, и не одну,И в песне я кого-то прокляну,Но в пояс не забуду поклонитьсяВсем тем, кто написал, чтоб я не смел ложиться!Пусть даже горькую пилюлю заглотну.

<1973>

«Жил-был один чудак…»

Жил-был один чудак —Он как-то раз, весной,Сказал чуть-чуть не так —И стал невыездной.А может, что-то спел не тоПо молодости лет,А может, выпил два по стоС кем выпивать не след.Он письма отправлял —Простым и заказным,И не подозревал,Что стал невыездным.Да и не собирался онНа выезд никуда —К друзьям лишь ездил на поклонВ другие города.На сплетни он махнулСвободною рукой, —СиделивуснедулЧудак невыездной.С ним вежливы, на вы везде,Без спущенных забрал,Подписку о невыездеНикто с него не брал.Он в карточной игреНе гнался за игрой —Всегда без козырейИ вечно без одной.И жил он по пословице:Хоть эта мысль не та —Всё скоро обеззлобитсяИ встанет на места.И он пером скрипел —То злее, то добрей, —Писал себе и пел.Про всяческих зверей:Что, мол, сбежал гиппопотамС Египта в Сомали —Хотел обосноваться там,Да высох на мели.Но строки те прочлисьКому-то поутру —И, видимо, пришлисьС утра не по нутру.Должно быть, между строк прочли,Что бегемот – не тот,Что Сомали – не Сомали,Что всё наоборот.Прочли, от сих до всехРазрыв и перерыв,Закрыли это в сейф,И все – на перерыв.Чудак пил кофе натощак —Такой же заводной, —Но для кого-то был чудакУже невыездной.…Пришла пора – атоОн век бы не узнал,Что он совсем не то,За что себя считал.И, после нескольких атак,В июльский летний знойЕму сказали: «Ты, чудак,Давно невыездной!»Другой бы, может, и запил —А он махнул рукой:«Что я, – когда и Пушкин былВсю жизнь невыездной!»

1973

«Люблю тебя сейчас…»

Марине В.

Люблю тебя сейчас,не тайно – напоказ, —Не после и не до в лучах твоих сгораю;Навзрыд или смеясь,но я люблю сейчас,А в прошлом – не хочу, а в будущем – не знаю.В прошедшем – «я любил» —печальнее могил,Все нежное во мне бескрылит и стреножит, —Хотя поэт поэтов говорил:«Я вас любил: любовь еще, быть может…»Так говорят о брошенном, отцветшем,И в этом жалость есть и снисходительность,Как к свергнутому с трона королю,Есть в этом сожаленье об ушедшем,Стремленье, где утеряна стремительность,И как бы недоверье к «я люблю».Люблю тебя теперь —без пятен, без потерь.Мой век стоит сейчас – я вен не перережу!Во время, в продолжение, теперь —Я прошлым не дышу и будущим не брежу.Приду и вброд, и вплавьк тебе – хоть обезглавь,С цепями на ногах и с гирями по пуду, —Ты только по ошибке не заставь,Чтоб после «я люблю» добавил я «и буду».Есть горечь в этом «буду», как ни странно,Подделанная подпись, червоточинаИ лаз для отступленья про запас,Бесцветный яд на самом дне стаканаИ, словно настоящему пощечина, —Сомненье в том, что «я люблю» сейчас.Смотрю французский сонс обилием времен.Где в будущем – не так и в прошлом – по-другому.К позорному столбу я пригвожден,К барьеру вызван я – языковому.Ах, разность в языках, —не положенье – крах!Но выход мы вдвоем поищем – и обрящем.Люблю тебя и в сложных временах —И в будущем, и в прошлом настоящем!

1973

<Из дорожного дневника>

I. Из дорожного дневника
Ожидание длилось,а проводы были недолги —Пожелали друзья:«В добрый путь! Чтобы – всё без помех!»И четыре страныпредо мной расстелили дороги,И четыре границышлагбаумы подняли вверх.Тени голых берездобровольно легли под колеса,Залоснилось шоссеи штыком заострилось вдали.Вечный смертник – комарразбивался у самого носа,Превращая стеклолобовоев картину Дали.Сколько смелых мазковна причудливом мертвом покрове,Сколько серых мозгови комарьих раздавленных плевр!Вот взорвался один,до отвала напившийся крови,Ярко-красным пятномзавершая дорожный шедевр.И сумбурные мысли,лениво стучавшие в темя,Устремились в пробой —ну попробуй-ка останови!И в машину ко мнепостучало просительно время, —Я впустил это время,замешенное на крови.И сейчас же в кабинуглаза из бинтов заглянулиИ спросили: «Куда ты?На запад?Вертайся назад!..»Я ответить не смог —по обшивке царапнули пули, —Я услышал: «Ложись!Берегись!Проскочили!Бомбят!»Этот первый налетоказался не так чтобы очень:Схоронили кого-то,прикрыв его кипой газет,Вышли чьи-то фигуры —назад, на шоссе – из обочин,Как лет тридцать спустя,на машину мою поглазеть.И исчезло шоссе —мой единственно верный фарватер,Только – елей стволыбез обрубленных минами крон.Бестелесный потокобтекал не спеша радиатор.Я за сутки путине продвинулся ни на микрон.Я уснул за рулем —я давно разомлел до зевоты, —Ущипнуть себя за ухоили глаза протереть?!В кресле рядом с собойя увидел сержанта пехоты:«Ишь, трофейная пакость, – сказал он, —удобно сидеть!..»Мы поели с сержантомдомашних котлет и редиски,Он опять удивился:откуда такое в войну?!«Я, браток, – говорит, —восемь дней как позавтракал в Минске.Ну, спасибо! Езжай!Будет время – опять загляну…»Он ушел на востоксо своим поредевшим отрядом,Снова мирное времяв кабину вошло сквозь броню.Это время гляделоединственной женщиной рядом,И она мне сказала:«Устал! Отдохни – я сменю!»Всё в порядке, на месте, —мы едем к границе, нас двое.Тридцать лет отделяетот только что виденных встреч.Вот забегали щетки,отмыли стекло лобовое, —Мы увидели знаки,что призваны предостеречь.Кроме редких ухабов,ничто на войну не похоже, —Только лес – молодой,да сквозь снова налипшую грязьДва огромных штыкаполоснули морозом по коже,Остриями – по-мирному —кверху,а не накренясь.Здесь, на трассе прямой,мне, не знавшему пуль,показалось,Что и я где-то здесьдовоевывал невдалеке, —Потому для меняи шоссе словно штык заострялось,И лохмотия свастикболтались на этом штыке.
II. Солнечные пятна, или Пятна на Солнце
Шар огненный всё просквозил,Всё перепек, перепалил,И, как груженый лимузин,За полдень он перевалил, —Но где-то там – в зените был(Он для того и плыл туда), —Другие головы кружил,Сжигал другие города.Еще асфальт не растопилоИ не позолотило крыш,Еще светило солнце лишьВ одну худую светосилу,Еще стыдились нищетыПоля без всходов, лес без тени,Еще тумана лоскутыЛожились сыростью в колени, —Но диск на тонкую чертуОт горизонта отделило, —Меня же фраза посетила:«Не ясен свет, когда светилоЛишь набирает высоту».Пока гигант еще на взлете,Пока лишь начат марафон,Пока он только устремленК зениту, к пику, к верхней ноте,И вряд ли астроном-старикОпределит: на Солнце – буря, —Мы можем всласть глазеть на лик,Разинув рты и глаз не щуря.И нам, разиням, на потребуУверенно восходит он, —Зачем спешить к зениту Фебу?Ведь он один бежит по небу —Без конкурентов – марафон!Но вот – зенит. Глядеть противноИ больно, и нельзя без слез,Но мы – очки себе на носИ смотрим, смотрим неотрывно,Задравши головы, как псы,Всё больше жмурясь, скаля зубы, —И нам мерещатся усы —И мы пугаемся, – грозу бы!Должно быть, древний гунн АттилаБыл тоже солнышком палим, —И вот при взгляде на светилоЕго внезапно осенило —И он избрал похожий грим.Всем нам известные уроды(Уродам имя легион)С доисторических временУроки брали у природы, —Им апогеи не претилиИ, глядя вверх до слепоты,Они искали на светилеСебе подобные черты.И если б ведало светило,Кому в пример встает оно, —Оно б затмилось и застыло,Оно бы бег остановилоВнезапно, как стоп-кадр в кино.Вон, наблюдая втихомолкуСквозь закопченное стекло —Когда особо припекло, —Один узрел на лике челку.А там – другой пустился в пляс,На солнечном кровоподтекеУвидев щели узких глазИ никотиновые щеки…Взошла Луна, – вы крепко спите.Для вас – светило тоже спит, —Но где-нибудь оно в зените(Круговорот, как ни пляшите) —И там палит, и там слепит!..
III. Дороги… Дороги…
Ах, дороги узкие —Вкось, наперерез, —Версты белорусские —С ухабами и без!Как орехи грецкие,Щелкаю я их, —Говорят, немецкие —Гладко, напрямик…Там, говорят, дороги – ряда по триИ нет дощечек с «Ахтунг!» или «Хальт!».Ну что же – мы прокатимся, посмотрим,Понюхаем – не порох, а асфальт.Горочки пологие —Я их щелк да щелк!Но в душе, как в логове,Затаился волк.Ату, колеса гончие!Целюсь под обрез —С волком этим кончу яНа отметке «Брест».Я там напьюсь водички из колодцаИ покажу отметки в паспортах.Потом мне пограничник улыбнется,Узнав, должно быть, или – просто так…После всякой заумиВроде «кто таков?» —Как взвились шлагбаумыВверх, до облаков!Взял товарищ в кителеСнимок для жены —И… только нас и виделиС нашей стороны!Я попаду в Париж, в Варшаву, в Ниццу!Они – рукой подать – наискосок…Так я впервые пересек границу —И чьи-то там сомнения пресек.Ах, дороги скользкие —Вот и ваш черед, —Деревеньки польские —Стрелочки вперед;Телеги под навесами,Булыжник-чешуя…По-польски ни бельмеса мы —Ни жена, ни я!Потосковав о ломте, о стакане,Остановились где-то наугад, —И я сказал по-русски: «Прошу, пани!» —И получилось точно и впопад!Ах, еда дорожнаяИз немногих блюд!Ем неосторожно яВсё, что подают.Напоследок – сладкое,Стало быть – кончай!И на их хербатку яДую, как на чай.А панночка пощелкала на счетах(Всё как у нас – зачем туристы врут!) —И я, прикинув разницу валют,Ей отсчитал не помню сколько злотыхИ проворчал: «По-божески дерут…»Где же песни-здравицы, —Ну-ка, подавай! —Польские красавицы,Для туристов – рай?Рядом на поляночке —Души нараспах —Веселились панночкиС граблями в руках.«Да, побывала Польша в самом пекле, —Сказал старик – и лошадей распряг… —Красавицы-полячки не поблекли —А сгинули в немецких лагерях…»Лемеха въедаютсяВ землю, как каблук,Пеплы попадаютсяДо сих пор под плут.Память вдруг разрытая —Неживой укор:Жизни недожитые —Для колосьев корм.В мозгу моем, который вдруг сдавило,Как обручем, – но так его, дави! —Варшавское восстание кровило,Захлебываясь в собственной крови…Дрались – худо-бедно ли,А наши корпуса —В пригороде медлилиЦелых два часа.В марш-бросок, в атаку ли —Рвались как один, —И танкисты плакалиНа броню машин…Военный эпизод – давно преданье,В историю ушел, порос быльем —Но не забыто это опозданье,Коль скоро мы заспорили о нем.Почему же медлилиНаши корпуса?Почему обедалиЭти два часа?Потому что танками,Мокрыми от слез,Англичанам с янкамиМы утерли нос!А может быть, разведка оплошала —Не доложила?.. Что теперь гадать!Но вот сейчас читаю я: «Варшава» —И еду, и хочу не опоздать!

1973

«Когда я отпою и отыграю…»

Когда я отпою и отыграю,Где кончу я, на чем – не угадать?Но лишь одно наверное я знаю:Мне будет не хотеться умирать!Посажен на литую цепь почета,И звенья славы мне не по зубам…Эй, кто стучит в дубовые воротаКостяшками по кованым скобам!..Ответа нет, – но там стоят, я знаю,Кому не так страшны цепные псы.Но вот над изгородью замечаюЗнакомый серп отточенной косы…Я перетру серебряный ошейникИ золотую цепь перегрызу.Перемахну забор, ворвусь в репейник,Порву бока – и выбегу в грозу!