Я не слышу. Тело не слушается, словно слиток стали, холодный непривычный, чужой. Вспышка близкого взрыва, пол под ногами вздрагивает.

Я не участник, я просто наблюдатель.

Фуринзи стоит возле крупного бетонного блока с треснувшими краями и торчащей с одного конца арматурой. В ее глазах застыла боль и мука. Каменная пыль, смоченная дождем, создает на ее светло-фиолетовом комбинезоне грязные потеки. Она что-то кричит.

Я глух. Я не могу сдвинуться с места, тело неподвижно. Справа и слева от меня сыплются с неба камни.

Внезапно мой противник смещается вправо, в сторону Фуринзи, словно заслоняя от чего-то.

В его тело словно разбуженные осы входят три пули, заставив его дернуться. Четвертую, он ловит пока еще целой рукой. Пуля входит в предплечье и там остается, выбив из тела фонтанчик крови.

Все словно в замедленной съемке.

Я даже вижу длинный шлейф от края северного зрительского сектора.

Пуля летит быстро, слишком быстро, чтобы успеть среагировать.

С криком я проснулся. Все тело била крупная дрожь. Мысли скакали, словно стая обезумевших кузнечиков. Глянув на часы, я увидел горящие в темноте цифры: полчетвертого ночи.

Улегшись, я попытался успокоить дыхание.

Сон. Всего лишь кошмарный сон, навеянный моими переживаниями бедующего турнира. Турнира, в котором я могу сложить свою буйную голову.

Дверь слегка приоткрылась, в щель упал лучик света из коридора. Учитель Ма. Уточнив, все ли в порядке он ушел. Слишком многие поставили на меня многое, слишком многие меня опекают. Утром, скорее всего, будет знать весь мастерский состав додзе о моем кошмаре и невозможности спать спокойно ночью.

Утро следующего дня не принесло мне ничего нового. Утроений разминочный комплекс "Умри и не позорь школу", после чего занятия с Апачаем.

После занятия, с трудом передвигая ногами, я дошел до крыльца главного строения додзе, и достал из кармана куртки сотовый.

Все-таки придется позвонить матери. Слишком многое меня сейчас беспокоит, слишком многое сейчас непонятно. Телефон успел сделать всего лишь пару гудков, после чего приятный голос матери прозвучал:

– Здравствуй сын.

– Привет, мам.

– Я так понимаю, что-то случилось, раз ты решил позвонить.
– В ее голосе прозвучал намек и усмешка.

Да, я виноват, надо чаще звонить домой. Но после "настоящего" разговора с матерью я стал ее немного побаиваться. После клановых мероприятий я стал опасаться клана. После попытки разобрать на органы я потерял к нему всякое доверие. Видимо мой российский менталитет весьма не вписывается в местные рамки...

– Прости, сама понимаешь тренировки, отнимают все время.

– Понимаю, причем очень хорошо.– Ни тени насмешки. Серьезный спокойный голос с нотками радости и гордости.
– Сын, тебе что-то срочно нужно, раз ты сейчас звонишь?

– Да я хотел бы вечером переговорить, а не через систему слежения за каждым членом общества.

– Мне приехать?

– Не надо, я отпрошусь на ночь домой. У меня слишком многое накопилось, а поговорить "по душам" так и не представилось возможным со всей этой суматохой и неразберихой.

– Тогда тем более, если ты снова приедешь в том же виде, отца удар хватит. Пожалей его самолюбие. Я приеду после ужина, чтобы не создавать диссонанс в жизнь школы.

– Хорошо мам, до вечера.

Чужое присутствие я почувствовал давно, еще во время звонка.

– Женское любопытство сгубило не одну кошку.

– Увы, Кеничи эта черта является незыблемой в каждой девушке.

С крыши спрыгнула Мию, красивым кульбитом, после чего присела рядом на крыльцо.

– Почему не пригласил ее на ужин?

– Ты же сама слышала, она не хочет вмешиваться в здешнюю жизнь. Наши миры хоть и близкие, но все, же разные.

Додзе Редзампаку и "закрытый женский монастырь" по сути два соседних сумасшедших дома. В одном буйные, в другом тихие. И от которого больше проблем не знает никто.

От ворот шел хмурый Апачай, держа в правой руке посылку, запечатанную в серую оберточную бумагу и перевязанную такой же сероватой бичевой.