Все участники и свидетели похода признавали, что лучшая армия Европы была побеждена Суворовым не благодаря обычной военной науке, в которой французы не уступали великому полководцу. А благодаря его непревзойденному искусству, опирающемуся на духовные качества, воспитанные в его офицерах и солдатах. Лучшую армию Западной Европы разгромили не отчаянно храбрые варвары, а европейские солдаты, превосходящие противника выучкой и боевым духом.

Значение победы Суворова над Европой поняли тогда все смыслящие в военном деле люди. Первый из плеяды лучших революционных полководцев, Моро, говорил: «Суворов есть один из величайших генералов. Никто лучше его не умел воодушевлять войска, никто не соединял в себе в высшей степени качеств военачальника». Такого же мнения о Суворове были талантливые французские генералы Массена и Макдональд. Массена признал, что с радостью отдал бы все свои виктории за один Швейцарский поход Суворова. На другой стороне Ла-Манша «великими и блистательными подвигами» Суворова и его духовными качествами восхищался адмирал Нельсон. Лично знавший полководца национальный герой США Джон Поль Джонс ставил «величайшего воина» Суворова в ряд с Александром Македонским, Ганнибалом, Цезарем, Густавом Адольфом и Фридрихом Великим.

Джонсу принадлежит едва ли не самая глубокая среди современников характеристика Александра Васильевича: «Это был один из немногих людей, встреченных мною, который всегда казался мне сегодня интереснее, чем вчера, и о котором завтра я рассчитывал — и не напрасно — открыть для себя новые, еще более восхитительные качества. Он неожиданно храбр, безгранично великодушен, обладает сверхчеловеческим умением проникать в суть вещей под маской напускной грубоватости и чудачеств… Он не только первый генерал в России, но, пожалуй, наделен всем необходимым, чтобы считаться первым в Европе».

Не страдая ложной скромностью, Суворов знал, что он — не «считается первым», а является единственным хозяином современной войны; он ниспроверг старые правила военной науки и диктует новые законы военного искусства. Именно это искусство — венец его философской мысли — побуждало его не удовлетворяться громкими победами, которые не рождают главный результат: прочный мир. «Наследственные владения должны быть защищаемы бескорыстными завоеваниями, приобретением любви народов, справедливостью», — твердил он. Это была сфера геополитики. Близорукое корыстолюбие политиков он победить не смог. Его усилия заставить Австрию спасти себя от неминуемого разгрома, начав общее наступление на Париж в следующем году, были напрасны. Англия, которую он почти подвиг к совместным действиям, не удержалась от разрыва с Россией.

Пророческий дар, ярко проявившийся у Суворова уже на подступах к Швейцарским горам, когда он заранее точно, в деталях знал, где и как встретит его враг и каким способом он врага победит, вспыхнул в последние месяцы 1799 г. с потрясающей силой. Не в воспоминаниях современников, обычно искаженных знанием последующих событий, а в автографах Суворова мы читаем точное, основанное на знаниях предвидение, что случится с Англией, как Австрия будет разгромлена через год, когда французские войска разбудят своими пушками Вену. Как затем французская империя распространится на всю Западную и Центральную Европу. Как войска объединенной Европы вторгнутся в Россию и дойдут до Москвы.

…Как нелепо выглядит титул князя Италийского и чин генералиссимуса перед лицом вечности, для которой не существует земных наград, а есть одно овеянное любовью и славой имя полководца-мыслителя. И три слова, определяющих судьбу России: «Здесь лежит Суворов».