Шрифт:
— Можно подумать, что среди твоих подружек нет ни одной душевной и одновременно физически привлекательной барышни.
— Была бы — я женился бы уже.
— По-моему, ты к своим девчонкам несправедлив.
— Почему? Можем разобрать каждую персонально. Вот вы на кого посоветовали бы мне обратить особое внимание?
— Ну, если чисто утилитарно подходить, то, пожалуй, на Ирину.
— На какую? Петелько или Трепыхалину?
— Петелько. Вторую я не знаю.
— Да видели вы меня с ней! Сексапильная такая блондинка. Причем натуральная. Попка — обалдеть!
— Знаешь, вспомнил. Как только ты про попку обалденную упомянул, я сразу вспомнил. Ох уж эти мужики! — с сарказмом произнес Посохин и покачал головой. — Только одно у них на уме. Вы возле почты тогда стояли, да? На ней была шляпка из голубой соломки и белые джинсы.
— Точно!
— Нет, эта не пойдет.
— Почему?
— Ты же от девчонок в теле нос воротишь. А эта Ирина лет через шесть толстеть начнет и со временем превратится в Раю Квасову. Я имею в виду телосложение, а не характер. Хотя и такое не исключено. Ей сейчас, наверное, лет двадцать?
— Ирке? Двадцать один.
— Думаешь, я на счет ее будущих объемов ошибаюсь? Ты ее маму видел?
— Нет, а что?
Жарких перестал жевать и замер с открытым ртом, уставившись на Посохина.
— Обязательно посмотри. Если ее мама толстушка, то почти наверняка и дочку ждет та же участь. А если и папа с пузом, то девяносто девять процентов из ста, что ее разнесет и, самое позднее, годам к сорока борьба с лишним весом станет главной целью ее жизни.
— Можно развестись потом.
— Тогда и жениться незачем, если ты уже в уме развод держишь. Дело в тебе, Серега, а не в твоих подругах. Есть, есть среди них хорошие девчонки. Это я тебе как старший товарищ по полу говорю.
Глава 22
— Давненько вы у меня не были, — сказал Марков, усаживаясь в обитое кожей массивное кресло. Он всегда в нем располагался, когда в мастерскую наведывались гости.
— Почти месяц.
Рыбакова задорным мальчишеским движением поправила прическу на затылке.
— Что вы стоите? Садитесь, — сказал Марков, указывая на оранжевое кресло-мешок.
— Благодарю. А новые работы у вас есть?
— Конечно. Для этого и живем.
— Тогда усаживаться с вашего позволения пока не буду. Можно посмотреть?
— Сделайте одолжение.
Валентина Васильевна с интересом окинула взглядом просторное светлое помещение. На противоположной стене она заметила четыре любопытных этюда, которых в прошлое ее посещение мастерской там не было. Она подошла к ним поближе.
— Как вам наша Лигань полюбилась! Готовы ее писать снова и снова.
— Река, как человек, все время разная. В солнечный день и в дождь, в сумерки и на рассвете. Многое зависит и от настроения художника. Одно и то же место при равных условиях я могу увидеть сегодня не так, как вчера. Да что я вам, как школьнице, рассказываю! Вы же замечательно понимаете, а главное, чувствуете живопись. И не только живопись. — Марков подпер голову рукой и с хитрецой посмотрел на Рыбакову. — Сразу перестали меня навещать, как только поняли, что моя мама вас ко мне ревнует.
— Так уж и ревнует? Может, я ей просто не нравлюсь.
— В том то и дело, что нравитесь. Специально подгадали сегодня момент, когда ее дома не будет?
— Что правда, то правда. Не скрою, маэстро, я знаю, во сколько ваша мама отправляется в магазин за продуктами.
— У нас не так много времени до ее прихода. Если не хотите с ней встретиться признавайтесь сразу, с чем пожаловали. Наверняка повод серьезный.
— Да, повод есть. И серьезный. Ярослав, вы знаете, что утонула Раиса Квасова?
— Знаю. Мама мне рассказала. И что?
— Она сказала, что к вам приходил полицейский?
— Разумеется. В доме хозяин все-таки я, несмотря на патологическое мамино желание всеми руководить.
— В полиции знают, что Квасова публично обвиняла вас в педофилии. И у них к вам есть масса вопросов.
— Не удивительно. Вы не в курсе, что их больше интересует, моя педофилия или как я прикончил госпожу Квасову?
— Перестаньте! Майор Посохин попросил меня с вами поговорить. Тема очень деликатная и Павел Петрович не хочет, чтобы их интерес к вам в связи с данным делом вылез наружу.