Было приятно разглядывать обе стороны дороги, однако ярчайшим впечатлением была неровность асфальта. Каждые две мили прерывались двухсотпятидесятиярдовым участком уничтоженной дороги. Вождение было больше похоже на слалом, поскольку водители метались в разные стороны, чтобы избежать множества ям, оставленных не заделанными с тех пор, как запуск Спутника-1 сожрал весь украинский инфраструктурный бюджет. Поначалу это казалось изысканным штрихом провинциальности, а теперь вызывало головную боль.

Рейли всё же исполняла свой долг.

— Мы не обдумали тот факт, что вся операция Милли Петровой не просто пропала из русских архивов. Это как раз вполне понятно. Она также пропала из германских архивов. Ты спросишь — почему? И кто её стёр? Почему немцев волновало произошедшее с Милли? Вся её затея — начиная, как мы полагаем, с ночной засады и её исчезновения, выживания в горах, появления с другой винтовкой, неудачного выстрела по Грёдлю и последовавшей смерти либо попаданию в плен, после чего её увезли допрашивать — ничего этого не записано. Но почему всё это было столь приметным для офицеров 12-й танковой дивизии СС, ведущих дневники операции? Почему они ничего не зафиксировали?

— Ну, — протянул Суэггер, обгоняя бензовоз, безмятежно рыгавший чёрным выхлопом и до скрипа сжав зубы от тряски по ямам и колдобинам, из которых поднимались клубы пыли, — возможно, дело было в атаке. В десять утра двадцать шестого числа ударила русская артиллерия, и немцы побежали. Русские вошли в Станислав на следующий день и отбросили немцев до самых Карпат, фактически освободив Украину за исключением небольшого куска с Ужгородом с другой стороны гор. Достаточно нелегко вести записи в таких условиях.

— У них после было время.

— Пожалуй, — согласился Суэггер.

— Так что здесь мы имеем необычные обстоятельства, при которых и русские, и немцы стёрли информацию независимо друг от друга. Кто-то приказал это сделать. Кто бы это ни был — сил ему хватало. И власти. У него было влияние, его позиция была весьма важной. Если он был немецким кротом в сталинском ближнем круге — он был высокопоставленным человеком, комиссаром, сталинским назначенцем — тем, кто мог приказать удалить Петрову из русских записей. Однако, ему не нравилось, что её история всё-таки останется в другом месте — в записях немцев. Он знал, что после войны её смогут прочесть и это его выдаст. Так что он пояснил своему контакту в Абвере или СС или какая там контора его вела, что эти сведения выдают его самого и хранить их нельзя.

Однако, этот большой парень в силу своего величия не понял, что стирая свои следы, он не оставляет за собой пустоту — он оставляет стёртые следы, которые можно прочитать так же, как и сами следы.

— Василий Крулов, сталинский Гарри Хопкинс. Единственный известный тебе большой человек, и поэтому ты считаешь, что это он. Это слишком смелое допущение.

— Это единственное, что имеет смысл — если присмотреться.

— Имеет ли? Каков его мотив? Этот парень — правая рука Сталина, один из могущественнейших людей в той стране. По окончании войны он станет ещё могущественнее. У него есть всё: власть, любовь, роскошные хоромы — и чего ради ему подставлять своих же людей нацистам?

— Помнишь — он был в Мюнхене. Возможно, у нацистов была картинка с ним, где он сосал то, что не следует сосать в общественном туалете.

— Возможно. Но… ты забываешь. Он очень умный, поэтому и забрался так быстро и так высоко. Такой не попал бы в подобную ловушку. А если и попал — то ему достанет ума выбраться. Так что кто бы ни был предателем — он действительно хотел быть предателем. Он находился во всемирном центре паранойи — сталинском Кремле, где тысячи, если не десятки и сотни тысяч уничтожались по малейшему подозрению.

— Мотив всё разрушает, — ответила Рейли. — Почему это не кино? В кино забыли о мотивах лет тридцать назад…

Да, тут нашлись винтовки — порядка тридцати. Но ни единого затвора, так что они были бесполезны. Её снайперская винтовка с отличным прицелом также пропала, став немецким трофеем — вместо её головы. Также не нашлось ни одного ППШ, поскольку немцы подбирали эти неприхотливые крестьянские машинки при первой возможности. В своей традиционной методичности и тщательности немцы не оставили ни гранат, ни штыков или ножей, ни пистолетов. Тела — двадцать четыре трупа — лежали двумя рядами вдоль тропы, куда их оттащили волоком. Большинство несло на себе печать жестокости современного ручного оружия — кто-то был ужасно изуродован, кого-то пощадило. Для чего-то их присыпали известью — словно для того, чтобы защитить лес от них, а не их от леса. Однако, это работало — за прошедшие день и ночь падальщики так и не притронулись к мясу, добытому двуногими хищниками.

— Бака здесь нет, — сказал Учитель.

— Это хорошо.

— Он скрылся. Похоже, что доброму десятку людей удалось уйти.

— Нет, — ответил Крестьянин, переведённый Учителем. — Ты обсчитался, товарищ. Тел немного потому, что тут нет женщин.

— Женские тела забрали? — спросила Петрова.

— Судя по всему — да.

— Чего ради? — спросила она. — Непохоже, что нацисты вдруг зауважали женщин. Обычно они насилуют перед убийством.

Природа вокруг вернулась к своему прежнему состоянию: светлые сосны высились столь же величаво, толстая подстилка из сосновых иголок, устилавшая землю, скрылась под опавшими зелёными листьями. Однако, в воздухе всё ещё ощущалась пороховая гарь, которой грозил собиравшийся дождь. Везде валялись стреляные гильзы — скорострельное германское оружие жрало патроны в невероятных количествах. Небольшое лиственное деревце, росшее неподалёку от места взрыва М24, потеряло во взрыве свою сердцевину, и сейчас его листья уже пожухли. Лежащий на боку фургон был изодран осколками так, словно его комично погрызли термиты: прикоснись — и развалится. Рядом валялась несчастная лошадь с выпущенными кишками и изломанной под неестественным углом шеей. Она умерла, крича и брыкаясь. Вокруг беспорядочно лежали ещё сильнее пострадавшие и даже разорванные натрое трупы лошадей.