Капитан Салид нервничал. Он был абсолютно уверен в успешности своей засады, но боялся, что потеря Белой Ведьмы сработает против него, а никакой его вины в её упущении не было. Не было даже до конца ясно, была ли на вообще в колонне, а свидетелей, могущих пролить ясность, не осталось. Увы, ни один из женских трупов особой красотой не выделялся.

Доктор экономических наук записал данные Салида в книжечку и сконцентрировался над чем-то. Спустя некоторое время он отвернулся от стола, катнулся на кресле с колёсиками правее и повернулся к счётной машине на столе. Согнувшись над ней, он постучал по клавишам и дёрнул за рычаг, породив ползущую со щёлкающим звуком длинную полосу бумаги с синими цифрами. Оторвав её, Грёдль внимательно изучил итог. Данные, данные…

— Ты словно лев, питающийся отпрысками стада, — сказал он. — Пока лев не истребляет жертв сверх определённого уровня, гарантирующего возобновление, его атаки фундаментально бессмысленны и стадо его едва замечает. Однако, на каком-то — инстинктивном, я полагаю — уровне каждая общественная единица, человек либо животное не хотят и боятся своего исчезновения. Все боятся достичь уровня, при котором количества самок не хватит для достижения предсказуемого уровня возобновления за год. И в этот момент племя, народ, рой, стадо или взвод концептуально перестают существовать. Это ведёт к духовному распаду, к анархии, к рассеянию, оставлению устоев, отказу от природных побуждений. Аномалия.

Салид кивнул.

— Маленькая деревня, Ясинья, не заботит нас, — продолжал Грёдль. — Нас заботят остальные пять, особенно Яремче. Они теоретически достаточно велики, чтобы скрывать втайне сочувствующих бандитам. Ты следишь за мной, капитан Салид?

— Да, сэр. Но вот чего я не понимаю — так это того, довольны ли вы моей операцией или полагаете, что я провалился. Мне следует это знать, чтобы донести до своих людей и понимать, довольны ли вы.

— Что значит «доволен»? Кто может определить, что есть довольно, а что нет? Как можно определить ту грань, которая отделяет довольное от недостаточного? Я не представляю. Поэтому я предпочитаю иметь дело с данными. Они чисты и ясны.

— Да, — согласился капитан.

— Это всё наука, математика. Она даёт научный базис нашей философии очищения расы, которая является моральной — опять же потому, что базируется на математике, а следовательно, на науке. Мы делаем то, что нам велят делать сведения. Видишь?

Салид не видел, хотя и покаянно улыбался, пытаясь войти в личностный, человеческий контакт с маленьким суммирующим аппаратом, скрытым в теле толстого человека, сидящего напротив него в кабинете городской ратуши под аляповатыми баннерами Рейха.

— Теперь, — продолжил Грёдль, — я хочу, чтобы ты вернулся в расположение и как следует отдохнул.

— Сэр, наше расположение не…

— Я знаю, я знаю. Но это изменится. Тебе и твоим людям нужно больше места, больше удобства как знак вашей важности в конечных целях нашей политики. Вам предоставлен дворец Андриевских.

Это было аристократическое обиталище, построенное порядка шести веков назад — просторный, зубчатый замок, обнесённый стеной, имевший целью противостоять не столько войне, сколько зависти, в определённых моментах столь же разрушительной, как и война. Здесь проживала династия польских герцогов, контролировавшая всю Южную Украину. Некоторые дожили здесь, обездоленные революцией — жалкие обломки прошлого государства, пока Хозяин не вывез их всех в лагеря после начала оккупации в 1939 году и до 41 года, тем самым закончив шестисотлетнюю историю Андриевских фигурами девяностотрёхфунтовых зэков. Однако, власть русских над дворцом не продлилась так долго, чтобы они успели уничтожить его роскошь, так что дворец остался гордостью Станислава.

— Я знаю, — продолжал Грёдль, — что Андриевский дворец сейчас занят десантниками. Специальной частью, входящей в состав Второй десантной дивизии. Сейчас дивизия находится в Нормандии и зовётся двадцать первым полком. Однако, она больше не существует. Оставшиеся в живых, находящиеся здесь, известны как «боевая группа фон Дрелле». У них своя, особенная униформа и шлемы. Это не Ваффен-СС и не армия. Скорее всего, Люфтваффе. Заноза в моей заднице. Их очень ценит этот чёртов фон Бинк. Эти парни сейчас на каком-то задании, но когда они вернутся, я прикажу фон Бинку переместить их в полевом лагере Четырнадцатой панцергренадёрской. Пусть сами себе выкапывают сортиры, ставят палатки и тянут колючку. Полагаю, это пойдёт им на пользу. Тем временем карательный батальон разместится в дворце герцога Андриевского и насладится комфортом, который тот предлагает. Им нужно отдохнуть как следует.

— Отличные новости, доктор Грёдль.

Нельзя было отрицать, что в личности Грёдля присутствовало нечто впечатляющее. Макс Вебер называл это «харизмой» — некоей аурой, которую ощущали и влиянию которой поддавались все, контактировавшие с ним. Её создавала его высочайшая серьёзность, его абсолютная вера, его пугающая способность запоминать колоссальные объёмы данных. Когда он говорил, то слушающий ощущал себя словно приглашённым в элитный круг знающих куда как больше, нежели остальные. Говорили, что когда он преподавал экономику в Мюнхене в двадцатых годах, молодой художник по фамилии Шикельгрубер приходил послушать его лекции, которыми весьма вдохновлялся. Позже тот самый молодой человек вознаградил профессора постом в правительстве и возможностью начать его крестовый поход.

— Завтра я даю приём в своих апартаментах в отеле. Семь вечера. У тебя есть мундир? — спросил он Салида.

— Конечно.

— Семь вечера, помытый, побритый, в мундире. Встретимся с генералами и начальниками отделов, которые контролируют остатки германской Украины. Если впечатлишь их — они дадут тебе всё и будут ставить тебя в начало каждой строки. Завтра я представлю тебя офицеру, и если ты очаруешь его — эти три БТРа будут отданы в распоряжение карательного батальона. Безо всяких ожиданий и объяснений, не надо ничего объяснять диспетчеру — они просто твои, с избытком топлива и боеприпасов, так что действуй без помех.