Посещение мадемуазель Кабане оказалось приятным развлечением. У Нушича было такое ощущение, будто он читает 217-ю страницу какого-нибудь пухлого романа Дюма-отца. Кожаные старинные кресла, ширмочки, громадные хрипящие часы и слепая бесхвостая кошка, история которой была, наверное, не менее романтичной, чем история ее владелицы. Пузырек на камине (наверное, лекарство от ревматизма) был похож на сосуд с ядом, которым мадемуазель Кабане, подобно Лукреции Борджиа, отравила своего первого любовника. Веничек из перьев, которым мадемуазель Кабане смахивала крошки со стола, был похож на страусовое перо, выпавшее из шапочки красивого пажа Густава, бежавшего через окно по веревочной лестнице, когда перед дверьми послышалось ржание коня, с которого слезал рыцарь де Лавардак (название соседнего села), приехавший на свидание со своей неверной любовницей. И наконец, кочерга, мирно прислоненная к камину, напоминала Нушичу окровавленный меч, которым рыцарь де Лавардак перед самой дверью проткнул рыцаря де Марманда (название еще одного соседнего села).

Мадемуазель в молодости не было равных по красоте (во всяком случае, так гласила легенда). Теперь же на переносице у нее устроилась большая бородавка, на которой очки сидели так ловко и прочно, как наездник между горбами верблюда. Верхнюю губу красавицы украшали усы, приличествовавшие молодому человеку лет двадцати пяти.

Между сербским юмористом и осколком романтической Франции состоялся занимательный разговор о подорожании картошки и горячительных напитков, до которых мадемуазель была великая охотница.

Нушич попросил любезную Кабане сыграть какую-нибудь вещь на арфе, стоявшей у камина. Мадемуазель извлекла из этажерки в стиле Луи XV килу порыжевших нот. Звуки, вылетавшие из-под костлявых рук мадемуазель, показались Нушичу немного странными, но недоумение его вскоре прошло, ибо музыкантша объяснила, что в арфе не хватает главных струн, а купить их невозможно, так как за время войны они тоже подорожали. На полях нот, «ровесницах средневековых Евангелий», были свежие записи. Приглядевшись к ним, Нушич тотчас проявил живейший интерес к музыке и попросил мадемуазель дать ему переписать некоторые ноты. Она выбрала сонату и романс. Дома Нушич переписал с сонаты… рецепт паштета из гусиной печенки, а с романса — рецепт настоящей испанской колбасы.

Кроме посещений мадемуазель Кабане, игравшей на бесструнной арфе, были и другие развлечения. Например, кинематограф.

Публика охотно плакала на мелодрамах, герои которых в эпоху «великого немого» выражали свои чувства неистовыми жестами. Рыдая, героини закрывали лица руками, раскачивались и сучили ногами. Особенно горячо был принят фильм, в котором полиция преследовала разбойника. Разумеется, с непременной беготней то в гору, то под гору. И тут Нушич заметил, что вся публика единодушно, с мэром во главе, всеми возможными способами помогает разбойнику. Она кричала ему, чтобы бежал быстрей, когда погоня приближалась, сообщала ему о засадах, радостно вопила, когда ему удавалось избежать опасности. В конце концов по всем правилам драматургии правда восторжествовала и, разбойник был схвачен, но зато публика свое недовольство таким варварским концом выразила свистом.

Однажды по распоряжению мэра Бореля в кинотеатре Барбаста в честь Нушича показали «сверх программы» картину «Храбрая сербская армия».

Начался фильм, и ошеломленный Нушич увидел на экране… греческих солдат в шапочках с кисточками и коротких юбках. Французы, успевшие полюбить приветливого иностранца, бешено зааплодировали, а пианист вместо сербского гимна заиграл русскую песню «Эй, ухнем!». Когда фильм закончился, мэр громко крикнул «Vive les Serbes!» [27] .Публика сердечно приветствовала Нушича, который только посмеивался в усы, а потом, несмотря на свое скверное произношение, отважился провозгласить здравицу в честь французской армии, после чего пианист под общее ликование исполнил «Марсельезу».

Стоило Нушичу летом 1917 года уехать из Барбаста, как снова начались неприятности, снова одолели его прежние тоскливые мысли. Особенно сдала Даринка, от которой осталась только тень. Самого Нушича мучили ревматические боли.

Нушичи перебрались в Женеву. На всякий случай он отправил все рукописи в сербское посольство в Париже, а оттуда получил телеграмму, что паспорт с швейцарской визой ему выдадут в Экс-ле-Бене, неподалеку от границы.

До Экс-ле-Бена супруги добирались по югу Франции, делая многочисленные пересадки. Для Нушича это было невыносимым испытанием.

По рассказам дочери писателя и воспоминаниям ее мужа, драматурга Миливое Предича, Ага очень любил путешествовать. Но всякий раз с ним случалась «дорожная лихорадка». Если он выезжал во вторник, то еще в воскресенье начинал спрашивать, упакованы ли вещи, хотя брал с собой лишь небольшой чемоданчик да несессер. На вокзал он обычно приезжал часа за три, всех дергал, без конца посылал узнавать, к какому перрону подадут поезд…

Во Франции то было время Мата Хари, время всеобщей шпиономании, время многочисленных документов, справок, облав.

В городе Сете требовалось пересесть в поезд, который отходил через двадцать пять минут. Нушич посадил в него Даринку, а сам побежал компостировать билеты.

В кассе потребовали, чтобы он показал паспорт. Нушич стал объяснять, что паспорт он получит в Экс-ле-Бене, но у него есть телеграмма из посольства и другие документы. И… о ужас! Ага обнаружил, что чемоданчика, в котором он хранил документы и деньги, при нем нет. Украли!