Шрифт:
В посольстве к бесконечным просьбам и требованиям Нушича относились несерьезно. Даже острили по этому поводу. Нушич просил Одавича учинить розыск пакета, умолял обратиться к самому французскому министру путей сообщения…
Через несколько месяцев стараниями Одавича пакет все же был найден и вручен владельцу.
Получив свой военный дневник, Нушич продолжал работать над книгой о страшных днях отступления сербской армии.
Завершил он свой роман уже в Риме, куда перебрался из Женевы. Собственно говоря, романом книгу можно назвать лишь условно.
Это, скорее, гигантский очерк, если возможен очерк объемом в два тома. В письме из Рима (25 июля 1918 года), направленном начальнику штаба сербского Верховного командования, Нушич задает ряд вопросов об операциях, проводившихся во время войны, и в шутливой форме высказывает интереснейшее соображение по поводу книг, которые пишутся по следам событий.
«Мы, писатели, представляем собой страшную опасность, когда дорываемся до исторического предмета. Мы не дожидаемся, пока история перемелет событие, не берем его в готовом виде, чтобы замесить на нем легенду, а хватаем его, спешим опередить историческую науку и рассказываем все по-своему. Опасность тем более велика, что рассказ распространяется в народе быстрее исторической истины, которая, обычно запаздывая, уже неспособна вытеснить то, что мы рассказали. Оттого-то у нас в истории и путаница, внесенная устными рассказами и эпосом, который и поныне наука не может опровергнуть… Я в состоянии совершить подобное же преступление, если вы вовремя не схватите меня за руку…».
В конце 1918 года Нушич вернулся на родину. В Галиполи, где он присоединился к дочери и зятю, зашел итальянский пароход, направлявшийся в Дубровник. Ага с Даринкой сели на него, пересекли Адриатическое море и тотчас через Сараево выехали в Белград. Как только была починена дорога на Скопле, он отправился к месту прежней службы, где стал собирать труппу и собственные рукописи.
Даринка выехала в Приштину, чтобы разыскать могилу покойного Джордже. На улице ее случайно увидел тот албанец, в доме которого Нушич бросил на полу рукописи.
— Госпожа, зайдите ко мне, — сказал приштинец. — Когда вы отсюда бежали, то побросали какие-то бумаги. Я их собрал и сохранил.
Среди прочего госпожа Нушич привезла и «Подозрительную личность».
Рукописи, оставленные в Призрене, погибли. А всего за время войны у Нушича пропало семь пьес, не считая других произведений.
Во временном здании театра у оккупантов была конюшня. Нушич выпросил солдат, которые очистили здание, но для представлений оно все равно не годилось. Тогда он выехал в Белград, чтобы похлопотать о кредитах на постройку нового театра, а заодно и о собственном жалованье, которое во время войны сократили так, что он с семьей едва перебивался.
«До сих пор, — говорилось в его прошении, — я не предпринимал никаких шагов не потому, что мне хватало сокращенного жалованья (о том, насколько было мало жалованье, свидетельствуют мои нынешние долги за границей), просто я терпеливо ждал возвращения в Сербию…».
В Скопле Нушич уже не вернулся. Его неожиданно назначили начальником только что созданного отдела искусств при министерстве просвещения, но уже не Сербии, а Соединенного королевства сербов, хорватов и словенцев.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
НЕДОСТАТОЧНО АКАДЕМИЧЕСКАЯ ФИГУРА
Одно время меня подвергали настоящей травле. Все, в ком пробуждался писательский зуд, считали своим долгом почесать об меня свои языки, так что я стал чем-то вроде домашнего задания для всех, кто начинал литературные упражнения на поприще критики. Все они в один голос твердили, что у меня нет ни души, ни таланта. Когда же таким образом мне была создана репутация человека без души и таланта, то начали шептать, что такая репутация может привести меня прямо в члены Академии наук и искусств…
«Автобиография»Я люблю людей, люблю со всеми их слабостями, и это не дает мне быть жестоким. Тот, кто читает какой-нибудь мой рассказ, где я смеюсь над чьей-нибудь слабостью, чувствует в то же самое время, что я симпатизирую тому, над кем смеюсь, и прикасаюсь к его ранам нежно, боясь причинить ему боль.
О моем юморе говорят, что он легкий. Не знал я, что в литературе существуют два юмора: тяжелый и легкий — мне известно, что есть только один юмор, один-единственный, тот, который вызывает смех, смягчает суровость жизни.
Из письма к дочери— Дети, к следующему разу приготовьте письменное задание: «Бифуркация патагонцев на материале данных об оседлости эскимосов».
«Автобиография»ГЛАВА ПЕРВАЯ
ИСКУССТВО, ХУДОЖЕСТВЕННИКИ, АНАФЕМА И ПРОЧЕЕ
Послевоенный Белград был городом мужчин с траурными повязками на рукавах и женщин в черных платьях. Люди возвращались в город и находили развалины своих домов. Они оплакивали погибших и брались за работу. Ненависть и горе постепенно уходили в прошлое. Возводились здания, лица людей светлели.